Утренний туман еще цеплялся за черные воды фьорда, когда из его молочной пелены вынырнули три призрака — длинные, низкие, зловещие в своей молчаливой грации. Драккары скользили без единого всплеска, словно тени хищных рыб, их драконьи головы, позолоченные первыми лучами солнца, смотрели на спящий берег янтарными глазницами. На бортах, обшитых вычерненным дубом, стояли фигуры в кольчугах, с которых туман стекал, как слезы; их щиты, висевшие на бортах, пестрели кроваво-красными, охристыми и угольно-черными знаками — оберегами, охранными рунами и изображениями молота Тора. Воздух был холоден и звонок, пах морской солью, водорослями и запахом просмоленных канатов.

— Греби тише, тролли волосатые, — прошипел ярл Рауд, положив ладонь на рукоять своего меча, украшенную серебряными змеями. — Пусть они проснутся от наших криков, а не от скрипа уключин.

Весла погружались в воду почти беззвучно. На берегу, за частоколом из заостренных бревен, виднелись крыши домов, покрытые дерном, из труб которых пока еще не поднимался утренний дым. Только лай собак нарушал тишину, да крик чайки над самой водой.

Когда кили драккаров с глухим скрежетом врезались в гальку берега, Рауд первым спрыгнул в ледяную воду, не чувствуя холода — в жилах его горел огонь давно лелеемой мести. За ним, как темный поток, молча хлынули остальные — восемь десятков головорезов, чьи лица были испещрены шрамами и синей краской.

Сторожевой на вышке заметил нападавших только когда они выскочили из тумана, уже шагах в тридцати от частокола. Он тотчас же дико закричал:

— Враги у ворот!

В ту же секунду стрела пронзила горло крикуна и он, нелепо размахивая руками, как сломанная кукла, полетел вниз, к подножию частокола.

— За Одина! За золото и славу! — проревел Рауд, выхватывая длинный меч, и этот крик разорвал утреннюю тишину, как тонкую ткань.

За частоколом уже поднялась тревога. Забили в колотушку — глухо, тревожно. Послышались крики, топот, детский плач. На стене замелькали фигуры.

— К оружию! Нападение! — донесся оттуда хриплый голос.

Стрелы защитников с шипящим шелестом полетели со стен, вонзились в щиты и нашли свою первую жертву — один из нападавших викингов, молодой рыжебородый гигант по имени Торгрим, захрипел, схватившись за горло, из которого торчало оперенное древко. Он рухнул на камни, окрашивая гальку багрянцем.

— Щиты! — рявкнул Рауд, и воины сомкнули стену из перекрывающихся досок, продолжая двигаться к частоколу. Стрелы забарабанили по дереву, как ливень. — Вперед, к стене! Готовьте лестницы!

Над частоколом показались защитники — человек тридцать, кто в простых кожаных доспехах, с топорами и копьями, а кто и в кольчугах с мечами. Их привел сам местный ярл Ормарр — седой, могучий, с медвежьей шкурой на плечах и двуручным топором-бродексом в руках.

— Сволочь морская! — заревел он, высунувшись над частоколом по пояс и узнав Рауда. — Я тебе череп расколю, как орех!

Рауд лишь усмехнулся, обнажив крепкие желтые зубы.

— Попробуй, старый пес! Твоя младшая жена сегодня будет греть мою постель, а старшая — мыть мне ноги!

Лестницы с глухим стуком прислонились к частоколу. Викинги полезли вверх, отбиваясь щитами от ударов копий. Один из защитников, длинноволосый юнец, яростно толкал лестницу, пытаясь ее опрокинуть, но снизу ему в живот вонзилось копье, и он с тихим стоном рухнул со стены назад, внутрь двора.

Первым на стене оказался голый по пояс берсерк Ульф — голова его была гладко выбрита, все тело покрывали татуировки рун. Он сражался двумя топорами, вращая ими, как мельничными лопастями, и вокруг него возникала площадка смерти: отрубленная рука с топором еще дергалась у его ног, кровь брызгала на бревна частокола. Красные глаза берсерка были пусты и безумны — он пел боевую песнь, хриплую и монотонную.

— Ульф! Ворота! — крикнул ему Рауд, уже стоявший на стене и отбивающий удары сразу двух яростно наседавших воинов.

Берсерк послушно сиганул вниз с частокола, внутрь усадьбы, и рванул к тяжелым дубовым воротам. За ним устремились еще пятеро нападавших. У ворот закипела яростная схватка. Местный воин, могучий, как бык, отбивался двуручным молотом, ломая кости и щиты врагов. Один из викингов упал с размозженным черепом, но следующий вонзил защитнику копье под мышку, туда, где не было доспеха. Воин захрипел, выпустил молот из рук и грузно осел на вытоптанную землю.

Ульф, не останавливаясь, ударил топором в заклиненный засов ворот — раз, другой. Дуб треснул. Снаружи уже били тараном — толстенным стволом свежесрубленной сосны. С третьего удара засов лопнул, и ворота с грохотом распахнулись внутрь.

Толпа викингов хлынула в пролом, как вода через прорванную плотину. Битва распалась на десятки отдельных схваток. Звенели мечи о щиты, хрустели кости под ударами топоров, слышались предсмертные хрипы и яростные крики. Воздух гудел, как улей, и моментально пропитался запахом крови, пота и страха.

Ярл Ормарр, отбросив нескольких нападавших, увидел Рауда. Их взгляды встретились сквозь дымку и хаос.

— Ты! — проревел Ормарр. — Я знал, что это твои следы! Ты убил моего старшего сына у Скал Ворона!

— Он умер, как глупый тюлень! — крикнул в ответ Рауд, расчищая своим мечом путь к ярлу. — И ты тоже умрешь, как старый баран!

Ярлы сошлись в центре площади, у большого амбара. Вокруг них в одно мгновение образовалось пустое пространство — даже в пылу боя воины уважали поединок вождей. Ормарр взмахнул своим огромным бродексом, удар был страшен и быстр, но Рауд ловко отскочил, и широкое лезвие со свистом рассекло воздух, бесполезно воткнувшись в землю. Рауд тут же ответил выпадом меча, клинок скользнул по кольчуге Ормарра, оставив, однако, на ней лишь серебристую царапину — дорогая броня выдержала.

— Мой меч пьет кровь сильнее твоего! — издевался Рауд, кружа вокруг противника.

— Твое остроумие тупее твоего клинка! — прорычал Ормарр в ответ, снова атакуя.

Их оружие соударялось, высекая снопы искр. Ормарр был сильнее и опытнее, но Рауд — моложе, быстрее и хитрее. Он заметил, что старый ярл прихрамывает на правую ногу — старая рана давала о себе знать. Улучив момент, когда топор снова вонзился в землю, Рауд бросился вперед, но не для удара, а для подсечки. Его нога метнулась к колену Ормарра. Тот пошатнулся, и в этот миг меч Рауда, словно серебряная молния, нашел свою цель — прошел ровно под краем шлема, вонзившись в затылок ярла.

Ормарр замер, широко раскрыв глаза. Из его рта хлынула алая струя, окрашивая седую бороду. Он попытался что-то сказать, но издал лишь булькающий звук. Затем рухнул на колени, а потом — лицом в грязь, уткнувшись в землю, которую защищал всю жизнь.

— Ярл пал! — закричал Рауд, поднимая окровавленный меч. — Сопротивление бессмысленно!

С падением вождя дух большинства защитников был сломлен. Одни побежали к стене, чтобы перелезть через нее и добраться до лодок, другие просто бросали оружие наземь, пытаясь спасти свои жизни и жизни семей. Но викинги Рауда были безжалостны. Деревня превратилась в настоящий ад, как его описывают христианские жрецы, черные воро́ны, как их зовут викинги. Горели дома, и черный дым стлался по земле, смешиваясь с туманом. Слышались крики женщин, которых тащили за волосы, плач детей, приглушенные удары и хриплые победные возгласы.

Главный дом ярла, длинный и высокий, с резными столбами у входа, еще держался. У его дверей собралась последняя горстка защитников — близких родичей Ормарра, решивших, что лучше умереть с оружием в руках, чем сдаться кровному врагу.

— Сокрушим их! — велел Рауд, и викинги пошли на последний приступ.

Бой в тесном пространстве у входа был жестоким и коротким. Дрались вплотную, дыша друг другу в самые лица, чувствуя брызги чужой крови.

Закончив с защитниками у входа, викинги подступили к запертой изнутри двери. Ульф, с берсерочьей пеной ярости на бороде, выломал наконец дверь ударом топора.

Внутри большого зала, в свете от проема двери, стояла женщина — старшая жена Ормарра, все еще красивая, высокая и гордая, с седыми волосами, заплетенными в сложную косу. В руках она держала длинный нож. За женщиной прятались две девочки-подростка.

— Не троньте моих дочерей, — сказала она голосом, в котором дрожь страха заглушалась ледяным достоинством. — Берите, что хотите, но оставьте их.

Рауд, шагнув вперед, окинул взглядом зал. Богатый дом — ковры, сундуки, оружие на стенах, серебряная посуда на полках и столах. Ярл Ормарр много походил в вики, и они были явно удачными. Жажда наживы на мгновение погасила ярость в глазах Рауда.

— Все это теперь мое, — процедил он. — И ты тоже. Убери нож, женщина. Ты будешь жить.

Она выпрямилась еще больше, и в ее глазах вспыхнул огонь ненависти.

— Лучше смерть, чем твоя постель, пес.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, гордая женщина повернула нож и вонзила его себе в сердце. Тело ее осело на пол тихо и величественно, как падает срубленное дерево. Девочки вскрикнули, бросились к ней, но викинги уже схватили их.

Рауд нахмурился, но лишь на мгновение. Смерть женщины была досадной, но не более.

— Обыскать все! — приказал он. — Золото, серебро, меха, оружие! Все, что можно унести! Остальное — предать огню! Да, где-то прячется младшая жена Ормарра — ее привести ко мне в целости!

Разграбление длилось до полудня. Викинги, словно стая прожорливых волков, рыскали по дымящимся руинам, вытаскивая из-под обломков сундуки, срывая с убитых украшения, сгоняя в группы плачущих пленников — молодых женщин и крепких мужчин, которые станут трэлями. В воздухе висел сладковато-горький запах гари, крови и страха. Вороны уже слетались на пир, каркая на обгоревших крышах.

Рауд стоял на возвышении у разбитых ворот, наблюдая, как его люди грузят награбленное на драккары. На ярле теперь была медвежья шкура Ормарра, а на поясе болтался его бродекс — трофей победителя.

— Хороший фьорд, — сказал он, обращаясь к своему кормчему Асвальду, коренастому воину с лицом, изуродованным шрамом. — Удобная гавань. Жаль, что нельзя обосноваться здесь. Может, когда-нибудь вернемся сюда, когда все утихнет или конунг Харальд23 сдохнет. Построим свой гард.

Кормчий хрипло рассмеялся.

— А духи убитых? Они будут приходить к нам по ночам и шептать гадости, — скрипучим голосом заметил кормчий.

— Пусть шепчут, — усмехнулся Рауд. — Мы слыхали и не такое. Нам нужны свои земли. И богатство. А Ормарр и эти духи… они были слабы.

Ярл бросил последний взгляд на дымящиеся руины, на тела, усеявшие усадьбу, на темные, кровавые пятна на земле, которые моросящий дождь уже начал медленно смывать.

Младшую жену погибшего ярла Ормарра вместе с их сынишкой так и не нашли. Видать, успела сбежать девка. Но Рауда это уже мало заботило — он сделал свое черное дело.

Ярл развернулся и пошел к своему драккару, где его ждали новые земли, новые битвы и новая слава, написанная кровью и огнем. Он уже ничего не боялся, переступив черту закона. А за кормой, в серебристой воде фьорда, уже отражалось багровое солнце, медленно клонящееся к вершинам черных скал, будто сама природа отворачивалась от увиденного ужаса.

* * *

Три дракона ярла Рауда, нагруженные до предела, словно жадные пиявки, наполненные кровью чужой земли, вышли из тихой западни разоренного фьорда в открытые объятия Северного моря. Первые часы плавания были благодатны. Ветер, легкий и упругий, наполнял квадратные паруса, разрисованные цветами смерти — кроваво-красными, чередующимися с черными, полосами. Волны ласково облизывали дубовые борта, солнце, бледное и холодное, бросало алмазные блики на темную, свинцовую воду.

Викинги, перевязывая между делом полученные в недавней схватке раны, делили первую добычу — браслеты, монеты, кольца, то есть то, что можно было посчитать очень быстро. Остальную поживу, такую как меха, утварь, железные изделия, оружие и трэлей, ярл с кормчим и хольдами посчитают позже, а затем выгодно продадут и по-честному раздадут всем викингам их доли согласно рангам и заслугам.

Смех и радостные крики викингов наполняли воздух дерзкой беспечностью, рожденной недавней победой и полными желудками.

Но северные воды коварны. Они прощают дерзость, лишь чтобы потом явить всю свою бездонную ярость.

Сперва это был лишь тонкий свист в снастях, учащенное хлопанье парусов, холодный порыв ветра с севера, откуда приходит ледяное дыхание Нифльхейма, ледяного обиталища йотунов. Потом солнце скрылось за рваной, серой пеленой туч, налетевших с невероятной скоростью. Воздух сгустился, стал тяжелым и влажным, пахнущим озоном и грозой.

— Шквал с севера! — гаркнул впередсмотрящий, цепляясь за мачту. — Готовьтесь!

И тут море взбесилось.

Небо разверзлось, хлынул ледяной, режущий дождь, смешанный с крупными градинами. Ветер перестал быть ветром — он превратился в ревущую стену, несущуюся из самой преисподней. Он выл в ушах, вырывая слова изо рта, слепил глаза соленой пеной и дождем. Волны, еще недавно ласковые, вздыбились черными, как деготь, горами с пенистыми, бешеными вершинами. Они обрушивались на драккары не просто с силой, а с мстительным, разумным злорадством.

— Это Ран! Великанша зовет нас в гости! — проревел сквозь грохот кормчий Асвальд, вцепившись в рулевое весло обеими руками. Его суставы побелели от напряжения. Драккар под ногами взлетал на водяной склон, казалось, касаясь носовой фигурой низкого неба, а потом проваливался в черную, бурлящую бездну, где с обеих сторон нависали водяные стены, готовые сомкнуться и похоронить всех навеки.

Это была не просто буря. Это была охота. Яростная, личная охота высших сил на ярла, его хирд и драккары, словно сама великанша Ран, хозяйка морских глубин, раскинула свои безжалостные сети, чтобы поймать дерзких смертных, посмевших обокрасть ее владения. Ее пальцами были водовороты, внезапно разверзающиеся под килем, ее дыханием — шквалы, рвущие паруса в клочья, ее смехом — раскаты грома, сотрясавшие самые небеса.

Драккар «Воронья Кровь», на котором плыл Рауд, накренился под таким ударом волны, что борта почти коснулись бурлящей воды. Яркий щит, висевший на борту, сорвался и унесся в пену. С криком полетел за борт молодой воин — его имя утонуло в реве стихии прежде, чем он сам исчез в черной пасти пучины.

— Греби! Греби, тролли волосатые, если вам жизни дороги! Все на весла! — не своим голосом кричал Рауд, ставший почти что одержимым — так безумно и одновременно яростно выглядели его выпученные глаза и оскаленная, бородатая пасть. Да, в такое смертельно опасное мгновение он стал не просто смертным, а берсерком, борющимся за глоток воздуха.

Но весла были бессильны. Их ломало, как соломинки, или они беспомощно били по воде, не в силах спорить с волей разбушевавшегося океана. Второй драккар, «Секира Бури», на мгновение показался на гребне соседней волны — его мачта была сломана, парус волочился за кормой по воде, как саван. Потом драккар скрылся за водяной стеной. Все замерли в ужасе, ожидая, что он уже и не появится. Но корабль, словно пробка, вынырнул, полузатопленный, люди на нем цеплялись за борта, отчаянно вычерпывая воду чем попало — ведрами, шлемами, ладонями. Третьего корабля среди бушующего моря и вовсе видно не было — наверняка потонул уже…

На «Вороньей Крови» ситуация была немногим лучше, чем на «Секире». Мачта треснула и упала вдоль борта, с грохотом ломая румы и весла, руки, ноги и спины людей. От удара волны́ разъехалось несколько досок обшивки, и ледяная вода хлынула внутрь драккара, хлеща по ногам, заливая мешки с добычей.

— Мы тонем! Сети Ран затягивают нас! — завопил кто-то из особо впечатлительных хирдманов, и в этом крике был леденящий душу ужас, против которого бессильна любая храбрость.

Рауд, стоя по пояс в ледяной воде, с лицом, искаженным не страхом, а яростной решимостью, оглядел свое гибнущее детище. Его взгляд упал на корму корабля, где, прикованные железными цепями, сидели пленники — две дюжины трэлей, захваченных в деревне ярла Ормарра. Они жались друг к другу, широко раскрыв от ужаса глаза, моляще глядя на небо, которое стало их палачом.

И в голове Рауда, отточенной годами выживания в жестоком мире, вспыхнула мысль, древняя, как само море, и жестокая, как его глубины. Жертва. Море требовало жертвы. Ран, алчная великанша, должна получить свою дань, чтобы выпустить добычу из сетей.

— Трэлей за борт! — проревел ярл, и его голос, низкий и хриплый, пересилил на мгновение вой ветра. — Ран хочет дани! Море должно быть умилостивлено!

Наступило краткое, жуткое молчание, нарушаемое только ревом стихии. Воины поняли. В их глазах мелькнула тень — не жалости, нет, а простого человеческого узнавания чужой обреченности. Но следом пришло холодное, железное согласие. Это был закон, закон выживания.

Берсерк Ульф первым шагнул к пленникам. Его лицо было каменным, лишенным любых эмоций.

— Встать. Ваш час пришел.

Последовали крики, мольбы, попытки сопротивления. Но что могли сделать изможденные, избитые, скованные цепями рабы против воинов с оружием? Оковы отцепили от бортов. Одного за другим, без злобы, но и без колебаний, викинги поднимали трэлей и швыряли за борт, в объятия вздыбленной пены.

— Прими наш дар, Ран! Возьми их и отпусти нас! — кричал Рауд, воздевая бродекс Ормарра к небу.

Жертвы исчезали в пучине мгновенно, их последние вопли тонули в грохоте волн. Одного юношу, почти мальчика, на какое-то мгновение вырвавшегося из цепких лап викингов, волна смыла сама, словно гигантская рука забрала причитающееся.

И произошло нечто, чего нельзя объяснить, но что видели все выжившие. После того как последний трэль, почти старик с седой бородой, беззвучно скрылся под водой, ярость шторма словно сделала паузу. Ветер не утих, но его рев потерял ту самую безумную, личностную ноту преследования. Волны не уменьшились, но их удары стали чуть более предсказуемыми, не стремящимися сомкнуться именно над драккарами. Темная завеса дождя как будто поредела, и на западе, там, где море соединялось с небесами, показалась узкая полоска грязно-желтого света.

— Гребите! К йотунам разбитые весла, используйте любые обломки, доски, щиты! К берегу! — снова закричал Рауд, чувствуя, как в жилах вместо ледяной воды побежала слабая струйка надежды.

Они гребли, как одержимые, вычерпывали воду, латали дыры плащами и кусками парусины. «Секира Бури», полузатопленная, двигалась рядом с «Вороньей Кровью», едва держась на плаву. За ними медленно полз и третий драккар, «Тангриснир24», о котором ярл уже было подумал, что тот погиб. Казалось, прошли часы, а может, целая вечность, пока впереди, сквозь пелену брызг и ливня, не вырисовался темный, зубчатый силуэт — скалы. А между ними открылся спасительный, узкий, как щель, вход в тихую воду.

С последними силами, на одних молитвах к Тору и тихих насмешках над уже отступившей Ран, получившей свою добычу, три израненных дракона вползли в спасительную бухту. Здесь вода была почти спокойна, лишь покрыта рябью от дождя. Волны с ревом разбивались о внешние скалы, охраняя покой этой маленькой лагуны.

Корабли, едва не разваливаясь, пристали к каменистому берегу. Люди валились с них на землю, не в силах пошевелиться, задыхаясь от кашля и благодарных слез, которые тут же смывал дождь.

Буря стихла так же быстро, как и началась. Тучи понеслись прочь, открывая бледное, изможденное северное небо. Наступила тишина, оглушительная после часов адского грохота, нарушаемая лишь шумом прибоя за скалами и тяжелым дыханием выживших.

Рауд поднялся с земли. Его тело ныло от недавних нечеловеческих усилий и холода, но в груди горел огонь. Он обвел взглядом свою потрепанную, но живую дружину и три драконьих остова, выброшенных на берег, словно киты.

— Мы живы, — просто сказал он, и в этих словах была целая драпа25. — Ран взяла свою дань, но отпустила нас. Теперь нам нужны огонь, сухая одежда и крепкие руки. Мы починим корабли, залечим раны. А потом… — ярл посмотрел на море, уже успокаивающееся, но все еще серое и грозное. — Потом мы снова покажем морю, кто здесь хозяин!

И в маленькой, безвестной бухте, пахнущей солью, водорослями и дымом первых, с трудом разожженных костров, началась кропотливая работа — починка драккаров, сменяемая коротким отдыхом с тихими разговорами среди тех, кто вместе заглянул в бездну и вместе отшатнулся от ее края.