Снова в пути. Теперь уже немного осталось до Линдисфарна. Редферн исправно показывал дорогу. Выяснилось, что он бывал в городке Берик-апон-Туид, который располагался где-то рядом с монастырем.

Насколько я помнил из истории и географии, монастырь был построен на острове Линдисфарн. В часы отлива на остров открывался сухопутный путь по перешейку, появлявшемуся из воды.

В дороге больше никаких происшествий не произошло, и никто за нами не гнался. В селениях я решил не останавливаться, и мы ночевали еще два раза под открытым небом, благо погода позволяла. Хоть было и ветрено, но дождь, на наше счастье, не беспокоил.

Монастырь мы увидели к полудню третьего дня после схватки с дружинниками Бонифэйса. Его громадина возвышалась замшелыми стенами на совсем небольшом клочке суши. Вокруг бушевало штормовое море, темное и пугающее. Святой остров выглядел неприветливо и посещать его желания не вызывал. Однако, нам придется это сделать для осуществления моего авантюрного плана по увеличению благосостояния. Моего и моих людей.

Монастырь, насколько я помнил, был основан каким-то святым около 635 года. Еще я знал, что там имеется скрипторий, в котором было создано знаменитое Линдисфарнское Евангелие, написанное монахом Эадфритом в честь святого Кутберта, мощи которого также хранятся здесь. Пока что хранятся. Потому что скоро монахи вывезут их на материк из-за частых нападений норманнов. Кстати, в 793 году скандинавы уже успели ограбить Линдисфарн, что в МОЕМ времени считается историками началом эпохи викингов в Северной Европе.

Но хватит исторических справок. Пора делом заняться. Правда, прямо сейчас не получится — прилив. Несколько лодок на берегу имеется, но у нас телега с имуществом и припасами, и еще лошади. Бросать их в мои планы не входило, лошадки еще пригодятся. Поэтому ждем, когда вода отступит и обнажит перешеек, по которому мы переберемся в монастырь. А пока можно перекусить, о чем я и сообщил спутникам. Слуги поняли меня правильно, и тут же принялись собирать на стол. Стола, как такового, конечно не было, но для этой цели отлично подошла телега. Я переговорил с Бьерном, Роаром и Гуннульфом, приказав ничему не удивляться и не задавать глупых вопросов.

— Я не заставляю вас принимать христианство и отказываться от своих богов, но сыграть это вы должны! Мне вообще все равно, кто из вас в кого верит. Вы просто должны слушать меня и все. Иначе у нас ничего не получится.

— А что должно получится, хевдинг? — спросил Бьерн.

— Вы станете богачами. Устраивает такой ответ?

— Конечно, хевдинг! — все трое расплылись в улыбке. — Мы сделаем все, как ты говоришь!

После перекуса мы даже успели немного вздремнуть. Наконец, вода отступила, обнажив вполне приличную тропу, выложенную камнем, и мы двинулись в монастырь.

Монастырь был выстроен из камня и огорожен каменной же стеной с встроенными в нее крепкими деревянными воротами, усиленными железом. Внутри он представлял собой комплекс построек, включающих в себя собственно церковь, высокую колокольню, скрипторий, покои епископа, монашеские кельи и множество хозяйственных помещений. Были тут и конюшня, и свинарник с коровником, и овчарня с курятником, и сеновалы с дровяными сараями, и склады, и куча строений другого назначения. Богатый монастырь.

Все это мне показал епископ Эгберт после того, как я, облаченный в парадную сутану, торжественно представился и вручил преподобному письмо Его Святейшества Папы Пасхалия I.

Да, я украл личность покойного прелата Луки и собрался провернуть аферу по присвоению налоговых сборов, предназначенных Церкви. Но, увидев, какие богатства имеет монастырь, и сравнив уровень жизни монахов с обычными жителями Нортумбрии, прозябающими в нищете, я перестал сомневаться. С монахов не убудет, если я присвою некоторое количество денег, полученных с несчастных крестьян. Церковь все равно выбьет этот налог с народа, поэтому пусть уж он послужит мне, чем и без того богатеньким святошам.

Так вот, после вручения письма, епископ стал вести себя, как самая настоящая душка. Даже перестал косо смотреть на мое сопровождение. Эгберт приказал разместить норманнов в монашеских кельях, а моих слуг — в общей казарме с монастырскими рабами. Меня же епископ поселил в собственных покоях — отдельном трехэтажном доме с десятком спален и огромным пиршественным залом. Мне выделили часть этого дома — апартаменты с отдельным входом, тремя спальнями, кабинетом, библиотекой, помывочной, столовой и комнатой для прислуги. Я тут же распорядился переселить норманнов и слуг в мое крыло. Нефиг им отдельно от меня жить, еще нахулиганят тут. Епископу я объяснил это тем, что норманны — христиане новообращенные, поэтому за ними нужен мой личный, постоянный присмотр и регулярные беседы о Боге и религии в целом. Эгберт покивал и согласился.

Сложнее всего оказалось встроиться в монастырский распорядок. А был он, на мой взгляд, достаточно суров. Это даже удивляло. Но пришлось приспособиться, иначе я рисковал провалиться. Хорошо еще, что епископ приставил ко мне персонального помощника, который подсказывал, что сейчас происходит в монастыре по распорядку. Часы с кукушкой — так этого помощника можно назвать. Позже я узнал, что этот брат занимал в монастыре особую должность — госпиталий. Именно госпиталий ведал приемом особых, почетных и знатных гостей, инструктировал их, как вести себя в святом месте, и выступал в роли экскурсовода по монастырю.

Вся монастырская братия, состоявшая из ученых братьев, конверсов30 и послушников жила по строгому расписанию.

Жизнь монашеской братии заключалась в неустанной молитве. Молитва могла быть как коллективной — так называемая литургия, состоявшая из пения псалмов, а могла быть личной. Большую часть жизни братии занимал труд. Это были переписывания священных текстов и непосредственно труд на благо монастыря — возделывание земли, работа в огороде, уход за животными, заготовка дров, сена и так далее. Труд, как известно, облагораживает человека. А монахов он заставляет бороться с леностью и унынием — главными опасностями, подстерегающими святую братию.

Монашеский день начинался с утрени, которую служили в середине ночи. После следовали хваления — c первыми лучами солнца, «первый час» — на рассвете, «третий час» — около девяти утра, «шестой час» — в полдень, «девятый час» — в три часа дня, вечерня — непосредственно перед закатом, и повечерие — между заходом солнца и отходом ко сну уже в темноте.

И вот с этими «часами» все было не так просто. Это были не привычные мне временные промежутки, где в сутках двадцать четыре часа. Монастырские часы являлись неравными и зависели от времени года. Зимой, когда солнце садилось раньше и поднималось позднее, ночные часы были длиннее, а дневные — короче, а летом — наоборот. Отсчет ночных часов начинался с захода солнца, а дневных — с восхода.

Чтобы вовремя определять время ночью, в монастыре назначался специальный монах, который должен был будить братию на службы. Монах этот располагался в монастырском дворе, называвшемся клуатр, и наблюдал за положением определенных звезд по отношению к окнам дормитория31, трапезной, библиотеки и других строений. Когда на небе появлялась нужная звезда, монах звонил в колокол положенное количество раз, поднимая братию на литургию. Днем следить за временем было проще — помогали солнечные часы. Однако, в пасмурную погоду все несколько усложнялось, и дежурному приходилось использовать специальные свечи, на которые на равном расстоянии наносились метки, показывавшие точное время молитвы.

Кроме того, монахи собирались на две мессы — утреннюю и большую, или торжественную. Помимо этих служб, было еще множество частных месс — в память об умерших монахах, родственниках, покровителях монастыря и так далее.

Пищу монахи принимали тоже по расписанию. Обед проходил в районе полудня и, если не было поста, легкий ужин около шести вечера.

Я представлял, как тяжело было братии, вставать ночью на литургии, а потом целый день молиться и трудиться, ожидая обеда. Сам-то я питался вместе с руководством монастыря. Эти же товарищи питались не в пример лучше и чаще братии.

Руководством считались епископ, он же аббат, два его заместителя-приора, келарь, ризничий, библиотекарь, елемозинарий, госпиталий и инфирмарий.

Приоры следили за дисциплиной братии, келарь являлся завхозом монастыря, ризничий отвечал за священную утварь, книги, сокровищницу и реликвии, библиотекарь, понятное дело, руководил библиотекой и скрипторием, где переписывались книги. Елемозинарий отвечал за прием бедняков и простых паломников, для пропитания которых он после трапезы собирал со столов остатки еды и сливал недопитое вино. Кроме того, в течение тридцати дней после смерти кого-то из братьев его порцию тоже отдавали бедным, дабы облегчить загробную участь покойного.

О госпиталии я уже рассказывал выше, а инфирмарий выполнял в монастыре функции медбрата, ухаживая за больными братьями. В обязанности инфирмария также входила работа в огороде, где он выращивал лекарственные растения, и готовил из них лечебные снадобья.

Возможно, такое подробное описание монастырского уклада покажется утомительным, но я просто обязан был досконально изучить его, чтобы не проколоться.

В первый же вечер, после торжественного и очень обильного ужина, устроенного епископом в мою честь, у меня состоялся разговор с Эгбертом. Он прочитал послание Папы и решил обсудить его со мной за стаканчиком вина.

— Без короля Энреда выполнить эту важную миссию Его Святейшества не удастся! — заявил аббат.

Я молча кивнул, ожидая продолжения.

— Раз Папа Пасхалий поручил сбор налога мне, а не архиепископу Нортумбрии, то я отправлюсь в Эоворуик32 с тобой, легат Лука. Надеюсь, ты поддержишь меня в этом деле. Боюсь, что преподобный архиепископ Паулин попробует взять миссию в свои руки, вопреки письму Его Святейшества.

Откровенно, ничего не скажешь. У них тут, оказывается, внутренняя борьба за церковную власть идет. Кто бы сомневался, когда речь заходит о таких деньгах! Запомню-ка я, что Эгберт архиепископа недолюбливает. Причем, у них это взаимно, получается. Хорошее знание, может сильно пригодиться в будущем. Интересно, а король как к Эгберту относится? С уважением или с пренебрежением? Надо спросить.

— Преподобный, а король Энред против не будет?

— Его величество поддержит меня! — сообщил аббат доверительным голосом. — Мы с ним родственники. Вместе мы — сила, епископ и король!

Прозвучало почти как «галантерейщик и кардинал», однако. Главное не рассмеяться. Аббат может и врет, чтобы повысить свою значимость в моих глазах, а может, и правду говорит. Про родственные узы — так точно не врет, смысла нет и проверить легко. Насчет остального не уверен, но будем надеяться на лучшее. Это мне на руку, если честно. Лучше иметь дело с амбициозным епископом, стремящимся занять главенствующее положение, чем с уже достигшим своего потолка архиепископом.

— Конечно, я на твоей стороне, преподобный! — ответил я. — И в случае, если моя миссия завершится успешно, я непременно замолвлю слово о тебе перед Его Святейшеством!

Епископ благодарно склонил голову.

— Мы осуществим твою миссию! Выпьем за это!

Эгберт поднял стеклянный бокал, обвитый золотым плетением. Очень дорогая работа, совсем нескромно для монастыря. И вино было недурным, явно не местного производства. Представляю, сколько оно здесь стоит. Аскезой и не пахнет.

— Может быть, твое преподобие, окажешь нам честь и проведешь вечернюю мессу? — спросил Эгберт.

— Не могу, преподобный! Я дал обет не проводить службы, пока не завершу миссию! — отмазался я.

Эту отмазку я придумал еще на берегу, когда мы ждали отлив. Получилось удачно. Епископ поверил безоговорочно.

Мы выпили еще и я, сославшись на усталость с дороги, удалился в свои покои. Там уже в нетерпении поджидали мои норманны и Редферн. Насчет нетерпения я, конечно, перегнул. Они тут тоже развлекались неплохо. Для моих спутников накрыли стол немногим хуже, чем у аббата. И парни этим воспользовались по полной. Я застал их откинувшимися за столом с набитыми брюхами, как сытых волков в логове.

— Ну что, хевдинг, есть новости? — задал вопрос от имени всех Асмунд.

— Лучше будет, если ты станешь звать меня здесь «твоя милость» или «твое преподобие», хольд! Это всех касается! Что же касается нашего дела, то все идет, как надо. Теперь ждем, когда король Энред позовет нас в столицу.

— Король? Нас? А ему какое дело до нас? — удивился простодушный Роар.

— Лично до тебя, может быть и никакого, а вот меня он точно захочет увидеть, — усмехнулся я. — Особенно, когда дело касается таких денег.

И я рассказал своим хирдманам о том, что задумал. Да, я решил, что пора им узнать подробности плана. Хотя бы для того, чтобы не наделали глупостей по незнанию, и вели себя смирно.

Норманны, как и Редферн, восхитились моей задумкой. Этим простым парням и в голову не мог прийти такой хитроумный план по обогащению. Здесь о таких разводках еще не слышали. Бесхитростный и прямолинейный обман — вот вершина мошенников в этом времени. А подмена личности, подделка документов, многоходовая афера — все это верх мастерства, недоступный для умов моих хирдманов. Нет, они не были дураками, особенно Асмунд, Бьерн и Редферн, однако мыслили они совершенно по-другому. Но это было неважно, потому что думать за всех буду я. Их задача — охранять мою тушку и помогать там, где я скажу. Вот и все. И они, естественно, согласились. Даже Редферн не стал задавать лишних вопросов и воодушевился вместе со всеми.