В этот момент сквозь решетку с правой стороны пробился новый, более светлый луч, и сверху раздался голос, звавший меня по имени. Это был Плейел. Я услышала его голос с радостью, но мысли мои находились в таком смятении, что я смогла отозваться только после того, как он позвал меня несколько раз. Наконец я заторопилась покинуть это проклятое место и, следуя за лучом света, взобралась на холм.

Бледная, едва дыша, я с трудом держалась на ногах. Плейел с тревогой спрашивал меня о причинах моего испуга и долгого отсутствия. Он поздно вернулся от брата и узнал от Юдит, что я ушла до захода солнца и все еще не вернулась. Это вызвало у него тревогу. Он подождал некоторое время, но поскольку я не возвращалась, он отправился на поиски. Плейел тщательно обыскал все окрестности, и не найдя меня, уже решил было сказать об этом моему брату, как вдруг вспомнил о летнем домике над рекой и догадался, что со мной, возможно, что-то там случилось. Он снова стал расспрашивать о причинах моего отсутствия и моего смятения и испуга, которые были так явны.

Я рассказала ему, что забрела сюда к вечеру, что меня, как только я присела, сморил сон, и что я проснулась за несколько минут до его прихода. Я не могла рассказать ему ничего больше. Мои мысли находились в таком беспорядке, что я почти не сомневалась в том, что пропасть, в которую меня заманивал брат, и голос, звучавший из-за решетки, приснились мне в одном и том же сне. Я также помнила о необходимости хранить тайну и о наказании, которое меня постигнет, если я опрометчиво расскажу о том, что услышала. Поэтому я Плейелу ничего не рассказала, и запершись в своей спальне, предалась раздумью.

Без сомнения, то, что я вам рассказала, покажется вам сказкой. Вы подумаете, что несчастье помутило мой рассудок, и я развлекаю вас своими фантазиями, вместо того чтобы рассказывать об истинных происшествиях. Я не удивлюсь и не обижусь, если вы так подумаете. Я и в самом деле не знаю, как в такое можно поверить. Ведь даже если у меня, непосредственного участника этих событий, они вызывали недоумение и сомнение, какое же впечатление они должны произвести на тех, кто полагается только на мои слова? Лишь благодаря последующим событиям, я целиком и полностью уверилась в том, что мои ощущения не обманывали меня.

А в то время, что я должна была думать об этом? Я была уверена, что против моей жизни существует заговор. Бандиты договорились убить меня. Кого же я оскорбила? Кто из тех, с кем мне когда-либо доводилось встречаться, мог лелеять такие чудовищные замыслы?

Я не была ни жестокой, ни высокомерной. Моя душа сострадала тем, кто находился в беде. Но это было не пустое и бесплодное сострадание. Мой кошелек, хотя и тощий, был всегда открыт для других, а мои руки всегда были готовы помочь в беде. Многим несчастным я помогала в нужде и горе, и их благодарность была мне наградой. При встрече со мной никто не отворачивал лица, и ничьи уста не посылали мне вслед проклятий. Наоборот, все те, в чьей судьбе я принимала участие, или те, кому я была известна понаслышке, встречали меня улыбкой и оказывали мне знаки уважения; тем не менее, разве против моей жизни не был составлен заговор?

Я не лишена мужества. В минуты опасности я проявляла рассудительность и спокойствие. Я рисковала своей жизнью ради спасения чужой жизни, но теперь я находилась в полном смятении и была охвачена паникой. Я не то чтобы опасалась смерти, но погибнуть от незримого и тайного удара, под ножом убийцы — при этой мысли я содрогалась. Чем же я заслужила такую судьбу, чтобы стать жертвой злобных страстей?

Но погодите! Разве меня не уверили в том, что моя жизнь находится в опасности только в одном месте? И почему преступление может совершиться только там? Я повсюду была одинаково беззащитна, в мой дом и в мою комнату всегда можно было войти. Надо мной все так же нависала опасность, против меня вынашивались кровавые планы, но рука, которая должна была привести их в исполнение, была повсюду бессильна — кроме этого места!

Там я находилась последние четыре или пять часов, не имея при себе ничего для защиты или сопротивления, и все же никто на меня не напал. Рядом находился человек, который знал о моем присутствии, который потом предупредил меня, чтобы я избегала этого места. Его голос не был мне совсем незнаком, однажды я уже слышала его. Но почему он запретил мне рассказывать другим об этом случае, и какая смерть ждала меня за то, что я не послушаюсь?

Он говорил о смерти моего отца. Он намекал на то, что моя нескромность навлечет на меня такое же наказание, какое постигло его. В таком случае, не была ли смерть отца, смерть столь зловещая и таинственная, делом рук человеческих?

Могло показаться, что этому человеку была известна истинная причина смерти отца и то, как она была подстроена. Случится ли то же самое и со мной — зависит от моего молчания. Не было ли причиной столь ужасной смерти отца нарушение такого же приказания?

Вот такие мысли преследовали меня всю ночь и лишали сна. На следующее утро за завтраком Плейел рассказал мне о случае, который моё исчезновение накануне вытеснило у него из головы. Вчера рано утром он отправился по своим делам в город. Он зашел на часок в кофейню. Там он встретил человека, по чьему внешнему виду тут же догадался, что это тот самый незнакомец, о кратком посещении которого я рассказывала, чье необычное лицо и чей голос произвели на меня такое сильное впечатление. Однако, приглядевшись к незнакомцу, мой друг обнаружил, что он встречался с этим человеком в Европе. Это дало Плейелу повод обратиться к нему, и после непродолжительного разговора Плейел, памятуя, как он сказал, о том, какое место этот незнакомец занял в моем сердце, осмелился пригласить его в Меттинген. Его предложение было охотно принято, и визит был назначен на вторую половину следующего дня.

Это сообщение не вызвало у меня никаких неприятных предчувствий. Конечно же, мне очень хотелось узнать побольше об их прежнем знакомстве. Когда и где они встретились? Что было известно Плейелу о жизни и характере этого человека?

В ответ на мои расспросы Плейел рассказал, что три года тому назад он путешествовал по Испании. Он совершал экскурсию из Валенсии в Мурвиедро, желая познакомиться с остатками римского величия, сохранившимися в окрестностях этого города. Проходя по тому месту, где когда-то находился театр древнего Сагунтума, он наткнулся на этого человека, который сидел на камне, погруженный в созерцание творения мастера Марти. После того, как они обменялись несколькими замечаниями, Плейел понял, что перед ним англичанин. Они вернулись в Валенсию вместе.

Костюм, внешний вид и манеры незнакомца были совершенно такими, как у испанца. Благодаря трехлетнему пребыванию в этой стране, неустанному изучению языка и тщательному следованию обычаям испанцев, он мог сойти за испанца, если бы захотел. Плейел узнал, что он пользуется дружбой и уважением многих выдающихся коммерсантов в этом городе. Он стал католиком, взял себе испанское имя, вместо своего собственного, которое было Карвин, и посвятил себя изучению литературы и религии этой страны. У него не было постоянной профессии, но жил он на деньги, которые получал из Англии. Пока Плейел жил в Валенсии, Карвин охотно встречался с ним, и Плейел получал немалое удовольствие от общества своего нового знакомого. Он многое знал и многое мог сообщить об общепринятых материях. Он побывал во всех уголках Испании и мог сообщить самые точные подробности касательно ее истории и современного положения. Относительно же религии и истории своей собственной жизни до того, как он преобразился в испанца, Карвин неизменно хранил молчание. По его выговору вы легко могли бы догадаться, что он англичанин и что он хорошо знаком с соседними странами.

У Плейела он вызвал большое любопытство. Нелегко было совместить его обращение в католичество с компетентностью и познаниями, которые он обнаруживал в различных случаях. Порой возникало подозрение, что он сменил вероисповедание по политическим мотивам. Однако, при более близком знакомстве это подозрение не нашло себе подтверждения. Манеры Карвина были всегда доброжелательными и естественными, а его привычки выдавали в нем человека, склонного к уединению и размышлению. Казалось, он питает симпатию к Плейелу, который платил ему тем же.

После месячного пребывания в этом городе мой друг вернулся во Францию и после этого ничего не слышал о Карвине, пока тот не появился в Меттингене.

Поэтому Карвин, встретив Плейела, вел себя несколько сдержанно и отчужденно, к чему Плейел не привык. Карвин оставил без внимания вопросы Плейела относительно того, почему он уехал из Испании, где он ранее собирался провести всю свою жизнь. Он всемерно старался перевести разговор на нейтральные темы, но был таким же рассудительным и красноречивым собеседником. Почему он носил крестьянское платье, этого Плейел понять не мог. Может быть, из-за бедности, может быть, им руководили мотивы, скрыть которые было в его интересах, но которые имели бы значение в будущем.

Вот то, что мой друг знал о Карвине. Я не огорчалась по поводу того, что большую часть дня провела в одиночестве. Мне казалось скучным любое занятие, если оно не давало мне возможности свободно предаваться своим раздумьям. У меня теперь был новый предмет для размышлений. Ещё до наступления вечера я буду находиться в его обществе и услышу голос, чью магическую и волнующую власть уже испытала. Но в каком новом виде теперь предстанет Карвин?

Карвин был приверженцем католицизма, но по рождению он был англичанином, а по воспитанию, возможно, протестантом. Местом своего проживания он избрал Испанию и высказывал желание провести всю свою жизнь там, а теперь он попал в нашу страну, да еще в этом деревенском наряде! Что же заставило его забыть уроки юности и отречься от своей религии и своей страны? Какие события полностью изменили его намерения? Вернулся ли он, покинув Испанию, к религии своих предков, или же его переход в католичество был притворным, а поведение продиктовано мотивами, которые он скрывал из осторожности?

В круговороте подобных мыслей протекли целые часы. Я напряженно раздумывала обо всем этом, а затем начала размышлять над своим собственным положением. Со дня смерти родителей и до начала нынешнего года моя жизнь была спокойной и счастливой сверх меры, но теперь в моей душе поселился страх. Мне угрожала неведомая опасность, над моим будущим нависли тучи и прозвучали раскаты грома. Я сравнивала причину со следствием, и мне казалось, что они не сходятся друг с другом. Неизвестно почему и за что меня выбили из состояния спокойной невозмутимости и бросили в пучину бедствий.

Я хотела этим вечером навестить брата, но решилась на это с неохотой и колебаниями. Намеки Плейела на то, что я влюбилась, ни в коей мере не повлияли на мою решимость, но все же сознание того, что так думает человек, который представит нас друг другу, повергнет меня в такое же смущение, которое способна вызвать только истинная страсть. Это утвердит Плейела в его ошибочном мнении и даст ему новый повод для подшучивания надо мной. Его шутки по этому поводу были для меня источником ужасной досады. Знай он о том, какую боль они мне причиняют, он бы их прекратил, но именно эту боль я и должна была скрывать. Убеждение моего друга в том, что сердце мое принадлежит другому, не вызывало у него ничего, кроме веселья: именно это и было причиной моего горя. Но если бы он об этом догадался, мое горе стало бы еще сильнее.

ГЛАВА VIII

Как только наступил вечер, я отправилась в брату. Карвин был уже там. Вид у него был такой же, как тогда, когда я впервые увидела его. На нем был тот же самый деревенский небрежный наряд. Я всматривалась в него с новым интересом. Я сидела так, что могла без помехи рассматривать его. Он вызывал у меня прежнее удивление. Я не могла не отдавать должное его уму, но никак не могла решить, был ли он человеком, которого следовало бояться или же его следовало любить, и чему он отдавал свои способности — добру или злу?

Карвин говорил немного, но все, что он говорил, было преисполнено значительности; он четко выговаривал слова, выделяя голосом каждое из них, чего прежде я за ним не заметила. Несмотря на его странный наряд, его манеры не были грубыми. Он умел говорить на любые темы, не проявляя при этом ни педантизма, ни аффектации. Он не говорил ничего такого, что могло бы произвести неприятное впечатление: наоборот, его речи обнаруживали в нем склонность ко всему благородному и героическому. Он говорил без желания покрасоваться и с той степенью серьезности, которая свидетельствовала о искренности. Он оставался допоздна, отказался провести у нас ночь, но охотно согласился повторить свой визит. Он стал часто приходить к нам. С каждым днем мы все больше узнавали о его чувствах и образе мыслей, но по-прежнему пребывали в полном неведении относительно того, что нам любопытней всего было бы узнать. Он упорно избегал любого упоминания о своем прошлом и настоящем. Он скрывал от нас даже место, где жил в городе.

В этом отношении наше поле деятельности было несколько ограничено; но зато бесспорные огромные интеллектуальные способности этого человека были отмечены нами и обсуждены с гораздо большим усердием, чем они того требовали. Не было ни одного его жеста, ни взгляда, ни слова, которые мы бы не обсудили в нашем кругу и из которых не сделали бы своих выводов. Можно было подумать, что он специально ведет себя так странно и необычно, потому что при всех наших возможностях внимательно наблюдать и слушать, мы долгое время не могли узнать о нем столько, сколько нам хотелось. Он не давал нам в руки никакого материала, на основе которого мы могли бы строить свои предположения.

Существует определенная степень близости, которая возникает среди людей, постоянно находящихся в обществе друг друга и которая позволяет пренебрегать многими правилами поведения, а из них правила вежливости в первый период общения требуют особо точного соблюдения. Позволительно расспросить человека относительно его положения, если только эти вопросы не продиктованы корыстью, и такая осмотрительность не только простительна, но ее просто следует проявлять по отношению к тем, кто ищет нашего общества. Но подобные вопросы задать Карвину было гораздо труднее, чем кому-либо другому, так важно и высокомерно он вел себя.