Полностью убежденная в этом, я позвала ее: «Юдит, — сказала я, — это ты?» Никто не ответил. Я снова окликнула ее, но напрасно.

В комнате было темно, занавески моей постели были задёрнуты, поэтому мне ничего не было видно. Я отодвинула занавеску, облокотилась на подушку, положила голову на руку и стала внимательно прислушиваться. В то же время я мысленно перебирала все обстоятельства, которые помогли бы мне догадаться, в чём дело.

Мой дом был деревянным и состоял из двух этажей. На каждом этаже находились две комнаты, которые были разделены лестничной площадкой, или коридором, куда с разных сторон выходили две двери. В коридоре на первом этаже также были две двери с двух сторон, а наверх вела лестница.

Расположение окон соответствовало расположению дверей на верхнем этаже. С восточной стороны к дому были пристроены два крыла, также поделенные на верхнюю и нижнюю комнаты. В одной из них была кухня, а комната над ней предназначалась для прислуги и сообщалась с обоими этажами: с гостиной внизу и с соседней комнатой наверху. Противоположное крыло было меньших размеров: его комнаты занимали не более восьми квадратных футов. Нижняя комната использовалась как кладовка для хозяйственных инструментов, а верхняя служила чуланом, в котором я хранила свои книги и документы. В них вела единственная дверь из соседней комнаты. В нижней комнате окон не было, а в верхней было небольшое оконце, через которое проникали воздух и свет, но сквозь которое вряд ли мог пролезть человек. Дверь, которая вела в эту комнату, находилась недалеко от моего изголовья и всегда была заперта, кроме тех случаев, когда я сама находилась в ней. Все двери внизу обычно запирались на замки и закрывались на засовы.

Моей единственной компаньонкой была девушка-служанка, и она не могла войти в мою спальню, не пройдя через комнату напротив и через коридор, двери которых обычно были незаперты. Если шептала она, то она должна была ответить на мои повторные оклики. Стало быть, мне не оставалось думать ничего другого, как только что я ошиблась и приняла случайный шум за человеческий голос. Придя к этому заключению, я только было приготовилась снова улечься поудобнее, как до моего слуха долетел новый и еще более громкий шепот. Как и в первый раз, мне показалось, что говорят мне прямо в ухо. Однако, прислушавшись, я явственно уловила, что шепот доносился из чулана, дверь которого находилась не далее, чем в восьми дюймах от моей подушки.

Этот повторный шепот поразил меня меньше, чем в первый раз. Я подскочила на постели, но не издала ни звука. Я настолько владела собой, что постаралась прислушаться к словам. Шёпот был отчетливым, сиплым и звучал так, словно говоривший хотел быть услышанным кем-то, кто стоял рядом, но не кем другим.

«Стой, стой, я тебе говорю! Ты сумасшедший! Есть способы и получше. Куда ты торопишься, черт бы тебя побрал! Нет никакой надобности стрелять. »

Вот такие слова были произнесены торопливым и сердитым шёпотом в двух шагах от моей подушки. Что я могла о них подумать? Мое сердце начало колотиться от ужаса перед лицом неведомой опасности. Затем другой голос прошептал так же близко от меня: «Почему нет? Я нажму на курок, но пусть я сдохну, если сделаю ещё что-нибудь!» На это первый голос, в котором послышался легкий гнев, прошептал: «Трус! Отойди в сторону и посмотри, как это сделаю я. Я схвачу ее за глотку: я с ней разом покончу, она не успеет даже пикнуть». Неудивительно, что при этих словах я окаменела. В моем чулане прятались убийцы. Они собирались убить меня. Один хотел меня застрелить, а другой грозил задушить. Они уже обо всем договорились, сейчас они взломают дверь. В таком опасном положении единственным выходом было спасаться бегством. Я не колебалась ни минуты. Выскочив из постели так поспешно, словно от страха у меня выросли крылья, едва одетая, в том, в чём была, я выбежала из спальни и сбежала вниз по лестнице прямо на улицу. Я почти не помню, как мне удалось повернуть ключ в замке и отодвинуть засов. Страх заставлял меня действовать почти автоматически. Я не останавливалась, пока не добежала до дверей дома моего брата. Я не успела добежать до порога, как, измученная переживаниями и быстрым бегом, упала в обморок.

Сколько я находилась в таком состоянии, я не знаю. Когда я пришла в себя, обнаружила, что лежу на постели, а вокруг стоят моя невестка и ее служанки. Я пришла в удивление, но постепенно стала припоминать, что произошло. На их настойчивые вопросы я отвечала, как могла. Мой брат и Плейел, которого, по счастью, в доме брата задержала вчерашняя буря, дабы увидеть самим все как следует, отправились к моему дому, захватив с собой фонари и оружие. Они вошли в мою спальню и в чулан и нашли все вещи на своих обычных местах и в привычном порядке. Дверь чулана была заперта, и похоже, никто ее в мое отсутствие не отпирал. Они пошли к Юдит. Она спокойно спала. Осторожность подсказала Плейелу, что не стоит пугать девушку; обнаружив, что она ничего не знает о том, что произошло, они отправили служанку обратно в ее комнату. Затем заперли все двери и вернулись домой.

Мои друзья были склонны считать это происшествие сном. Тому, что в чулане, куда в такое время доступ извне и изнутри был невозможен, в самом деле находились чужие люди, они всерьез поверить не могли. То, что кто-то намеревался меня убить, если только не с целью ограбления, было невероятно; но то, что никакого грабежа не произошло, было очевидно, так как в доме и в чулане все осталось в полной сохранности.

Я обдумала всё то, что со мной произошло. Мои ощущения, мои чувства заверяли меня в реальности происшедшего, и все же неожиданность и невероятность этого случая внушили мне, в свою очередь, некоторое недоверие. Эти события произвели на меня глубокое впечатление, и только после недельного пребывания в доме брата я решилась вернуться домой.

Было еще одно обстоятельство, которое усилило загадочность происшествия. После того как я пришла в себя, мне, само собой разумеется, захотелось узнать, каким образом мои родные догадались о том, что со мной происходит. Ведь я упала прежде, чем переступила порог дома или успела позвать их. Мой брат рассказал, что во время событий в моей спальне он сам проснулся от того, что ему слегка нездоровилось, и он лежал, по привычке раздумывая на свои любимые темы. Внезапно тишину, которая была по-особенному глубокой, нарушил звук голоса, необыкновенно пронзительного и, как казалось, шедшего из одного из коридоров, расположенных под его комнатой: «Проснись! Вставай! — воскликнул этот голос. — Поспеши на помощь тому, кто умирает у твоих дверей!»

Призыв подействовал моментально. В доме не было никого, кого бы он не поставил на ноги. Первым к дверям поспешил Плейел, а мой брат догнал его на пороге. Каково же было общее удивление, когда они увидели меня лежащей на траве у дверей — бледную, в ужасном виде, почти мертвую!

Это был уже третий случай, когда голос оказывал благодеяние нашему маленькому сообществу. Посланец оставался таким же загадочным, как и раньше. Когда я думала обо всех этих событиях, моя душа замирала от страха и благоговения. Неужели мне почудились голоса в чулане? Я больше не могла сомневаться в реальности голоса, отозвавшего моего брата с холма, сообщившего о смерти немецкой леди Плейелу, призвавшего их мне на помощь.

Но что я должна была думать об этом ночном разговоре? О сиплых и вполне человеческих голосах, обсуждавших способы моего убийства так близко от моей постели и в такой час? Куда делась моя былая беспечность?! Этот дом, который до сих пор был постоянным моим приютом, теперь угрожал моей жизни. Уединенность, прежде столь дорогая моему сердцу, стала для меня невыносимой. Плейел, согласившийся остаться у нас на весенние месяцы, поселился в свободной комнате у меня в доме, чтобы успокоить мои страхи. Он старался прогнать их шутками, и вскоре от них ничего не осталось; но поскольку ему было безразлично, ночевать ли в доме моего брата или у меня, эта договоренность всех устроила.

ГЛАВА VII

Я не стану перечислять все те предположения и догадки, которые возникли у нас в связи с этими случаями. При всех стараниях нам не удалось рассеять мрак, которыми они были окутаны, а время, вместо того чтобы помочь разрешить загадку, только усилило наши колебания.

В моей голове, вперемешку с другими мыслями, взбаламученными последними событиями, мелькала мысль и о встрече с незнакомцем. Я рассказала друзьям о всех подробностях этой встречи и показала им портрет. Плейел вспомнил, что он встречал в городе человека, похожего по описанию на моего незнакомца, но ни его внешность, ни его одежда не произвели на него такого впечатления, какое они произвели на меня. Плейел пытался посмеяться над моим предубеждением и старался позабавить нас множеством смешных анекдотов, которые слышал во время своих путешествий. Он не постеснялся обвинить меня в том, что я влюбилась, и грозился если будет в городе, известить моего «ухажёра» о том, какое счастье ему привалило.

По своему характеру, Плейел не был склонен длительное время предаваться унынию. В его разговоре иногда пробивались искры прежней жизнерадостности, но хотя его порывистость порой была не слишком уместной, злословия его можно было не бояться. Я не опасалась того, что он нанесет какой-то урон мне или моему достоинству, и не была огорчена до глубины души, когда он заявил о своем намерении при первой же встрече с незнакомцем представить его нам.

Спустя несколько недель после этого разговора у меня выдался утомительный день, и как только солнце стало клониться к закату, я решила выйти прогуляться и отдохнуть. Берег реки и большой участок наверху были такими крутыми и неровными, что оттуда нелегко было спуститься. На этом склоне, в углублении скалы, рядом с южной границей принадлежавшего мне участка земли стояла легкая зарешеченная беседка со скамьями. Из расщелины в скале, к которой лепилось это сооружение, струился поток чистейшей воды, падавший с уступа на уступ с высоты шестидесяти футов, освежая воздух и журча так тихо и ласково, как только можно себе представить. Это место, где разливался запах кедров и где благоухала жимолость, было моим любимым летним убежищем.

Поэтому я туда и направилась. Я очень устала от долгих хлопот и опустилась на скамью в состоянии крайней физической и душевной расслабленности. Убаюкивающие звуки водопада, аромат и сумрак подействовали на меня успокаивающе, и вскоре я погрузилась в сон. Из-за того ли, что я сидела в неудобной позе, из-за того ли, что мне немного нездоровилось, но только сны мои были невеселыми. После различных бессвязных сновидений я увидела себя идущей в вечерних сумерках к дому брата. Мне показалось, что на моем пути возникла бездна, но я и не подозреваю о ее существовании. Я беззаботно продолжала идти и увидела брата, стоявшего в некотором отдалении. Он махал мне рукой и торопил меня. Он стоял на другом краю пропасти. Я поспешила, и следующий шаг привел бы меня на дно пропасти, но кто-то схватил меня сзади за руку и закричал голосом, полным ужаса: «Стой! Стой!»

От этого крика я проснулась, и мгновенно вскочив на ноги, обнаружила, что нахожусь в полной тьме. На некоторое время это яркое и страшное сновидение лишило меня способности различать сон и явь, и я не могла понять, где нахожусь. Вслед за страхом последовало удивление от того, что я сижу здесь одна, на открытом воздухе, в такой непроглядной тьме. Постепенно я припомнила все события второй половины дня и вспомнила о том, как попала сюда. Я не знала, который час, но поняла, что надо как можно скорее идти домой. Мои чувства были в таком смятении, а тьма была такой глубокой, что я не могла сразу найти тропинку, ведущую наверх. Поэтому я снова села, стараясь придти в себя и обдумать свое положение.

Как только я уселась, из-за решетки, с той стороны, где я сидела, послышался низкий голос. В скале, за решеткой, находилось небольшое углубление, но оно было недостаточно большое, чтобы там мог поместиться человек. И всё же, по-видимому, тот, кому принадлежал этот голос, находился там. Он сказал: «Подожди! Подожди, не бойся!»

Я вскочила на ноги и воскликнула: «Боже, что это? Кто вы?»

«Друг, который пришел не обидеть тебя, а спасти. Ничего не бойся. »

Я тут же узнала в этом голосе один из тех голосов, что слышала в чулане. Он принадлежал тому, кто предлагал лучше застрелить, чем задушить свою жертву. Тотчас же ужас лишил меня дара речи и способности двигаться. Голос продолжал: «Я договорился убить тебя. Я раскаиваюсь в этом. Слушайся меня, и ты будешь в безопасности. Избегай этого места: его окружают смертельные ловушки. В любом другом месте смерть будет далеко от тебя, но остерегайся этого места, если жизнь тебе дорога! Слушай дальше: воспользуйся этим предостережением, но никому не говори о нем. Если ты проронишь хотя бы слово о том, что здесь произошло, ты обречена. Вспомни смерть своего отца и делай, как сказано».

На этом его речь оборвалась, оставив меня в полном смятении. Я была убеждена, что каждая минута здесь грозит опасностью, но не могла сделать ни шагу без риска упасть с обрыва. Тропинка, которая вела наверх, была короткой, но неровной и извилистой. Даже звездный свет не пробивался сквозь тень деревьев, и даже самый слабый свет не освещал мне путь. Что же было делать? Идти и оставаться было одинаково опасно.

Находясь в этом состоянии нерешительности, я увидела луч света, который блеснул в темноте и исчез. Затем свет появился снова, но был ярче и горел чуть дольше. Он заблестел на листьях кустарника, растущего у входа в беседку, эта вспышка длилась несколько секунд, а потом наступила кромешная тьма.

Первые вспышки света вызвали у меня приступ страха. Над этим местом нависла опасность; голос, который я только сейчас слышала, предупредил меня, чтобы я уходила отсюда, и угрожал мне отцовой участью, если я его не послушаюсь. Я хотела послушаться, но была не в состоянии это сделать. Вспышки света были прелюдией к тому удару, который некогда поразил моего отца; возможно, и час был тот же — я содрогнулась, словно надо мной навис разящий меч.