Однако Плейел стал постепенно предпринимать шаги в этом направлении. Время от времени он возвращался к тем обстоятельствам, при которых они впервые встретились с Карвином, и начинал говорить о различиях между религией и обычаями испанцев и уроженцев Британии. Плейел выражал своё удивление по поводу того, что он встретил нашего гостя в этом уголке земли, особенно после того как Карвин при отъезде Плейела из Испании убедил его в том, что никогда не покинет эту страну. Плейел намекал, что такая перемена в жизни может быть вызвана исключительными и очень серьезными причинами.

Обычно на эти намёки никакого ответа, даже самого уклончивого, он не получал. Британцы и испанцы, сказал Карвин, поклоняются одному и тому же Господу и руководствуются одними и теми же заповедями; свои идеи они черпают из одних и тех же литературных источников; говорят они на диалектах одного и того же языка. Между их правительствами и законами больше сходства, чем различия; когда-то прежде Британия и Испания были провинциями одной и той же империи, объединенной до недавнего времени единой религией.

Что же касается причин, по которым люди меняют своё место жительства, то они неизбежно бывают быстротечными и изменчивыми. Если нас не привязывают к одному месту брачные или родственные узы, или занятие, которое даёт нам средства к существованию, то причин покинуть его найдётся куда больше, и они будут гораздо убедительней, чем те, которые побуждают нас остаться.

Карвин говорил так, словно хотел показать, будто не видит, куда клонит Плейел, но все же некоторые признаки указывали на то, что он никоим образом не хочет раскрыться перед нами. Эти признаки можно было прочитать у него на лице, но не уловить в его словах. Когда хоть что-то обнаруживало наше любопытство в разговоре, его лицо мрачнело, он опускал глаза и принимал свой обычный вид не без видимых усилий. Отсюда было ясно, что о неких событиях в своей жизни он сожалеет и что, поскольку он их старательно скрывает, и даже свое сожаление о них изо всех сил утаивает, эти события были не просто злополучными. Его скрытность проистекала не из желания поддразнить или обмануть собеседника, а из чувства стыда или из осторожности.

Эти умозаключения, к которым пришли Плейел и мой брат, а также и я сама, удерживали нас от более прямых способов узнать то, что нам хотелось. Вопросы Карвину следовало задавать таким образом, чтобы не оставалось ни малейшего места для недоразумений, и если задать эти вопросы нам мешала только скромность, мы их не задавали. Мы полагали, что в том случае, когда расспросы причиняют человеку боль или могут разоблачить его бесчестные поступки, бесчеловечно их задавать.

Конечно же, среди разговоров, которые мы вели между собой, упоминались и недавние необъяснимые происшествия. В таких случаях я особенно внимательно следила за словами и выражением лица Карвина. Предмет разговора был совершенно необычным, и я была бы благодарна любому, кто сумел бы пролить свет на эти события, за счет своей опытности или догадливости. Поскольку этот человек был начитан и много путешествовал, я особенно жадно прислушивалась к его словам.

Поначалу мне казалось, что он слушает наши истории с недоверием и скрытой насмешкой. До этого мне приходилось слышать истории, напоминающие наши некоторыми своими загадочными обстоятельствами, но обычно я относилась к ним с презрением. Я боялась, не произведут ли наши истории на нашего гостя подобного же впечатления, но мои страхи оказались напрасными.

Карвин выслушал наши рассказы с серьезностью и не выказал ни удивления, ни недоверия к ним. Он с видимым удовольствием занялся расследованием этих событий. Он обладал живой и богатой фантазией, и если не старался переубедить нас в том, что людям иногда бывает дозволено вплотную соприкоснуться с Творцом природы, то, по крайней мере, он пытался уговорить нас найти причину этому. Исходя из своих собственных рассуждений, он делал вывод, что такое соприкосновение является возможным, но признавался, что хотя ему известны многие случаи, подобные тем, о которых мы ему рассказали, в каждом из них можно было заподозрить вмешательство человека.

Когда мы попросили его рассказать об этих случаях, он позабавил нас многими курьёзными историями. Он умел рассказывать с таким мастерством, и так живо, что его рассказы часто казались нам театральным представлением. Благодаря исключительному искусству этого прирожденного рассказчика, самые обстоятельные и подробные рассказы, которые, как и следовало ожидать, вызывали меньше всего доверия, становились вполне правдоподобными. На каждый наш вопрос у него был готов удовлетворительный ответ. Таинственные голоса всегда предвещают беду, но их происхождение обычно можно объяснить, если знать некоторые физические законы: либо это было эхо, либо говорили через трубу. Однако я не могла не заметить, что в его рассказах о случаях, пусть сложных и запутанных, не было ничего схожего с тем, что случилось с нами, и их объяснение нам никак не подходило.

Мой брат придерживался более оптимистичных взглядов, чем наш гость. Даже в некоторых случаях, рассказанных Карвином, он усматривал возможность вмешательства неземных сил, а Карвин это отрицал и считал, что там присутствуют следы человеческого вмешательства. Плейела тоже ни в коей мере нельзя было считать легковерным. Он доверял только своим собственным ощущениям, и не допускал, чтобы факты, свидетелем которых он не был, не только влияли на его убеждения, но даже давали ему повод для сомнений.

Вскоре выяснилось, что Карвин в некотором роде отличается такими же особенностями. Он поверил бы подобной истории, рассказанной ему другими, если бы ее можно было объяснить, руководствуясь уже известными законами природы. Но поверить в то, что подобные знаки могут подавать существа высшего порядка, он мог бы только если бы услышал их собственными ушами и не сумел бы найти им другого объяснения. Благовоспитанность не позволяла ему прямо перечить мне или моему брату, но его разум отказывался соглашаться с тем, о чем мы ему рассказывали, и молча принимать это на веру. Мало того, он спрашивал нас о том, не могли ли голоса, услышанные в храме, у подножия холма и в моём чулане, принадлежать человеку? Мы сказали, что в таком случае пусть он нам объяснит, как это можно подстроить?

Он ответил, что искусство подражания является очень распространенным. Голос Кэтрин легко мог подделать кто-нибудь, кто стоял у подножия холма и кому нетрудно было убежать или спрятаться от Виланда. Весть о смерти саксонской леди мог сообщить кто-нибудь, кто находился поблизости и подслушал разговор: он мог догадаться, что она умерла, и его догадка случайно оказалась правильной. То, что голос раздавался как будто сверху, следует считать игрой фантазии. Крик о помощи, который был услышан в коридоре в ту ночь, когда со мной произошло это приключение, надо приписать человеку, который действительно стоял в коридоре и кричал. Неважно, сказал Карвин, что мы не можем объяснить себе, как он туда попал и зачем. Насколько хорошо мы знаем тех, кто нас окружает? Город находится совсем рядом, и в нем живут тысячи людей, способных с легкостью объяснить все то таинственное, что было в этих происшествиях. Что же касается разговора двух мужчин в чулане, то он должен выбрать для себя одно из двух предположений: либо это было игрой моего воображения, либо в чулане на самом деле разговаривали два человека.

Вот таким образом Карвин объяснял все эти случаи. Возможно, здравомыслящему человеку такое объяснение показалось бы наиболее правдоподобным, но для нас оно было недостаточно убедительным.

Что же касается заговора, составленного против меня, то нетрудно было прийти к заключению, что он был либо реальным, либо воображаемым, но его реальность была подтверждена таинственным предупреждением, сделанном в летнем домике, тайну которого я хранила в своей груди.

В таких наших встречах прошел целый месяц. О Карвине мы ничего нового не узнали — ни о его истинном характере, ни о его взглядах. С виду он всегда был одинаков. Никто не обладал таким запасом знаний и никто не был столь искусным рассказчиком, а потому он стал для нас неоценимой находкой. Поскольку дом моего брата находился довольно далеко от города, Карвина часто удавалось уговорить остаться на ночь. Редко два дня подряд проходили без его визита, поэтому его там стали считать почти что своим домочадцем. Он приходил и уходил без всяких церемоний. Когда он являлся, его встречали с искренней радостью, а когда уходил, его никто не удерживал.

Храм оставался основным местом наших развлечений, но наше веселье потеряло свой блеск. Карвин никогда не расставался со своим серьезным видом. Мысль о загадочности его характера и неуверенность в том, приведёт ли дружба с ним к хорошему или плохому, почти не покидала нас, и это очень нас огорчало.

В моем сердце разрасталась тревога. Такая перемена во мне, обычно преисполненной радости и веселья, не могла не быть замечена друзьями. Мой брат всегда был образцом серьезности. Характер моей невестки напоминал глину, форму которой придавали те обстоятельства, в каких ей случалось оказаться. Оставался только один человек, который мог поддержать в нас бодрость духа. Но не потерял ли также и Плейел свою живость?

Он был таким же непредсказуемым, как и прежде, и таким же насмешливым, но он не был счастлив. Знать правду о Плейеле было слишком важно для меня, и я зорко наблюдала за ним. Легко было заметить, что его весёлость стоила ему усилий. Когда его мысли отвлекались, выражение его лица становилось недовольным и раздраженным. Даже визиты Плейела к нам стали менее регулярными и частыми. Можно было предположить, что я от этого начну еще больше беспокоиться, но как ни странно, я находила себе утешение в мысли, что Плейел несчастен.

По моему мнению, он был несчастен только по одной причине. Он грустил не потому, что умерла его саксонская леди и не потому, что ему передалось настроение Виланда или Карвина.

Причина его несчастья крылась в другом. И я приходила в восторг при каждом новом подтверждении того, что причиной тому было мое странное поведение.

ГЛАВА IX

Мой брат получил из Германии новую книгу. Это была трагедия, первый опыт одного саксонского поэта, о котором брату говорили, что он подает большие надежды. В драматическую канву повествования были вплетены подвиги Яна Жижки, чешского героя. Согласно немецкой традиции, трагедия была чрезвычайно многословной и изобиловала различными подробностями. Это был плод дерзкой и необузданной фантазии. Действие представляло собой цепь, сплетенную из поступков отчаянной смелости и неслыханных несчастий. Обнесенные рвами крепости и чащи, засады и битвы, борьба бурных страстей были там изображены в большом количестве и с потрясающей силой. Для чтения этой трагедии вслух была назначена вторая половина дня. Немецкий язык был знаком всем нам, кроме Карвина, без чьего общества мы с общего молчаливого согласия на этот раз обошлись.

Все утро до начала чтения я провела дома. Голова была занята мыслями о моем нынешнем положении. Чувство, которое с новой силой ожило в моем сердце, было связано с Плейелом. Среди своих страданий я не была лишена и утешения. Поведение Плейела в последнее время вновь всколыхнуло мои надежды. Не близится ли час, который сделает меня самой счастливой женщиной на свете? Плейелу казалось, что я питаю склонность к Карвину. Это порождало в нем тревогу,

которую он не в силах был скрывать. Он любил меня, но не надеялся на мое взаимное чувство. Я спрашивала себя, не настало ли время вывести его из этого заблуждения? Но как? Это можно было сделать, только изменив манеру поведения, но как же мне следует себя вести?

Впрямую сказать я ему ничего не могла. Я не имела права выдать себя ни словом, ни взглядом. Он не должен был знать о том, что мое сердце принадлежит ему, пока сам не признается в своих нежных чувствах. Но он должен быть уверен в том, что мое сердце не принадлежит другому, ему нужно дать повод догадаться относительно истинного состояния моей души, его надо подтолкнуть к признанию. Это очень тонкая грань, и как же трудно удержаться на этой грани и не переступить её!

После обеда мы должны были встретиться в храме. До вечера мы не расстанемся. Провожать меня домой было обязанностью Плейела. На небе ни облачка. Легкий ветерок дует постоянно с одинаковой силой и обещает ясный и безоблачный вечер, в этом можно быть уверенной. Луна взойдёт в одиннадцать часов, и в этот час мы пойдем извилистой тропинкой вдоль берега. Возможно, в этот час и решится моя судьба. Если удастся его подтолкнуть к признанию, то Плейел раскроет мне свое сердце, а я, прежде чем снова переступлю этот порог, стану счастливейшей из смертных. Снизойдет ли это счастье? Прилетай на крыльях, ласковый вечер! И ты, луна, прошу тебя, скрой свои лучи, когда мой Плейел будет шептать мне о своей любви. Ни за что на свете я бы не хотела, чтобы в эту минуту увидел он мой восторг и мои пылающие щёки.

Но как же склонить его к признанию? Я должна держать себя в руках. И все же, если люди питают друг к другу взаимное истинное чувство, разве им нужны слова? Разве недостаточно взглядов и жестов, чтобы раскрыть свои чувства? Не видел ли он меня в такие моменты, когда пожатие его руки приводило меня в смущение? И возможно ли, чтобы он принял порывы любви за проявление гнева?

Однако все решит наступающий вечер. Скорей бы он настал! И все же я боялась его приближения. Конечно, я жаждала этого разговора, который должен был стать решающим для меня, и все же страшилась его. Боже, как бы мне хотелось, чтобы этот вечер поскорее пришел и ушел!

Я не имела ничего против того, чтобы мои друзья были настолько же откровенны. Было время, когда такие чувства следовало старательно скрывать от чужих глаз. Увы, эти мимолетные стыдливые побуждения развеялись. Мои колебания были нелепыми и преступными. Подобные сомнения живут во всех сердцах, порождённые неправильным и порочным воспитанием; и они так бы и жили в моем сердце, не стань горе моим уделом. Мои ошибки научили меня уму-разуму: то, что мы якобы не должны обнаруживать своих нежных чувств, на деле является преступной глупостью.