ГЛАВА VI

Теперь настало время упомянуть имя человека, с которым у меня связаны самые бурные переживания. Я подхожу к его описанию с дрожью отвращения. Именно сейчас я начинаю понимать трудность взятой на себя задачи; но отступиться от нее было бы слабостью. При мысли об этом человеке у меня стынет кровь и начинают дрожать руки. Позор моей трусливой и слабой душе! До сих пор я рассказывала обо всем достаточно хладнокровно, но сейчас я должна прерваться. Я не говорю, что это страшное воспоминание возьмет верх над моим мужеством или собьет меня с намеченного пути, но я не в состоянии сразу преодолеть свою слабость. Мне нужно немного отдохнуть.

Я несколько раз заходила к себе в комнату, чтобы собраться с силами и продолжить рассказ. Не поставила ли я перед собой задачу, которая выше моих сил? А если это так, если в самом начале моего пути у меня подгибаются колени и я валюсь с ног, то что же будет, когда мне придется погрузиться в пучину такого ужаса, с которым не соприкасалась ни одна душа, о котором не говорили ничьи уста? Я слабею и отказываюсь от своего намерения, когда думаю об этом, и все же мои колебания продлятся недолго. Мой замысел поведать вам все до конца зиждется на твердой решимости, и хотя я могу порой прерываться и колебаться, все же я буду продолжать, пока не расскажу все.

Ты, о самый роковой и могущественный из людей, какими словами описать мне тебя? Какие слова мне выбрать для этого? Как мне изобразить непостижимость твоих тайных целей? Но не стану забегать вперед. Позволь мне, если можно, перейти на более спокойный тон. Позволь мне сдержать наплыв чувств, который может лишить меня разума и воли. Дай мне заглушить в себе муки, которые вызывает у меня упоминание твоего имени. Позволь мне, хотя бы на время, не думать о тебе как о человеке, обладающем дьявольскими свойствами. Дай мне забыть о том зле, которому ты был причиной, и помнить лишь о той безмятежности, которая царила средь нас, когда появился ты.

Однажды в солнечный полдень я стояла в дверях своего дома и увидела какого-то человека, шедшего вдоль по берегу реки. Его поступь была неторопливой и небрежной, и в ней не было того изящества и той легкости, которая отличает человека из общества от простой деревенщины. Его поступь была неуклюжей и тяжелой, как у крестьянина. Его фигура была грубой и непропорциональной. Плечи широкие и квадратные, грудь впалая, голова опущена, тело обычных размеров, длинные и худые ноги — таков был его внешний вид. Его костюм вполне соответствовал его облику: шляпа с опущенными полями, потрепанная непогодой, плащ, скроенный и сшитый, по всей видимости, деревенским портным, синие шерстяные чулки и подвязанные ремнями башмаки, которых никогда не касалась щетка и которые потеряли цвет от пыли.

В его облике не было ничего примечательного: таких людей часто можно было встретить на дороге среди зреющих полей. Не могу объяснить, почему он привлек моё особое внимание, разве только потому, что мне редко приходилось встречать подобных людей, кроме как на дороге или в полях. По этой лужайке ступали только те, кто наслаждался прогулкой и красотой окружающей природы.

Он шел медленно, часто останавливаясь, словно изучая свой путь, но ни разу не взглянул в сторону моего дома, как бы позволяя рассмотреть себя. Затем он вошел в заросли кустарника и исчез из виду. Я провожала незнакомца взглядом, пока могла его видеть. Если его образ и остался в моей памяти после того, как он ушел, то только потому, что моя голова не была занята ничем более существенным.

Я продолжала так стоять еще с полчаса, рассеянно думая об этом страннике и стараясь, насколько мне позволял мой жизненный опыт, на основании внешности незнакомца составить представление о его внутреннем мире. Я размышляла о той связи, которая обычно существует между сельским трудом и невежеством, и предавалась пустопорожним мыслям о том, как просвещение сможет разорвать эту связь и о том, как сбудутся мечты поэтов. Я спрашивала себя, почему плуг и мотыга не могут стать орудиями труда каждого человеческого существа, и раздумывала, как можно сделать сельский труд источником приобретения знаний и красноречия, или, по крайней мере, можно ли их соединить.

Наскучив себе этими размышлениями, я вернулась в кухню, чтобы заняться хозяйственными делами. По обыкновению у меня была только одна служанка, девушка приблизительно моего возраста. Я хлопотала около очага, а она находилась рядом с входной дверью, когда кто-то постучал. Служанка открыла дверь, и тут же чей-то голос произнес: «Послушай, добрая девушка, не дашь ли ты жаждущему путнику стакан молока?» Она ответила, что в доме ничего нет. «Ах, да осталось же что-нибудь вон там, в молочной. Ты так же, как и я, знаешь, хотя Гермес тебя этому и не учил, что каждая молочная — это дом, но не каждый дом — молочная. » На эти не вполне понятные ей слова девушка повторила, что ей нечего ему дать. «Ну ладно, — ответил странник, — тогда ради святого милосердия, дай мне стакан воды. » Девушка сказала, что пойдет к роднику и принесет ему воды. «Нет, дай мне чашку, и я уж сам схожу. Я не хромой, и руки у меня не связаны, и пусть меня заклюют черные вороны, если я заставлю тебя идти туда. » Она дала ему чашку, и путник отправился к роднику.

Я молча слушала этот диалог. Слова, произнесенные человеком, стоявшим за дверью, произвели на меня странное впечатление, но что особенно меня поразило, так это голос, который их произнес. Он был очень необычен. Голос моего брата и голос Плейела были благозвучными и энергичными. Я напрасно воображала, что таких голосов ни у кого больше нет. Теперь я поняла свое заблуждение. Не могу передать то впечатление, которое произвёл на меня голос незнакомца, и не могу описать, насколько в нем смешались сила и мягкость. Он произносил слова с отчетливостью, которой мне не приходилось слышать. Но это было еще не все. Этот голос был не только чист и благозвучен, но его акценты были такими четкими, а модуляции такими выразительными, что казалось, могли тронуть даже камень. Его голос породил во мне непроизвольное и неподдающееся контролю чувство. Когда он произнес слова «ради святого милосердия», я выронила тряпку, которую держала в руках, мое сердце преисполнилось состраданием, а к глазам подступили слезы.

Это описание покажется вам смешным или неправдоподобным. Важность всех этих подробностей обнаружится впоследствии. Удивительно, насколько я была поражена. В самом деле, голос был такой, какого я никогда прежде не слышала; но в то, что он моментально вызвал у меня слёзы, другим не легко поверить, да и сама я едва могла понять, что со мной происходит.

Нетрудно догадаться, что меня заинтересовал как сам посетитель, так и его поведение. Выждав с минуту, я подошла к двери и посмотрела ему вслед. Представьте моё удивление, когда я увидела того самого человека, который был на берегу полчаса назад. Моё воображение создало совсем иной образ. Я представила себе человека, чья внешность, походка, костюм могли бы сочетаться с таким красноречием; но этот человек представлял собой полную противоположность созданному мной образу. Может показаться странным; но я не сразу могла примириться с этим разочарованием. Вместо того, чтобы вернуться к своей работе, я опустилась на стул, стоявший напротив двери, и погрузилась в раздумье.

Через несколько минут мое внимание снова привлек незнакомец, вернувшийся с пустой чашкой в руке. Я не подумала о том, что он может вернуться, иначе, конечно бы, выбрала себе другое место. Не успел он войти, как смутное чувство неуместности происходящего, усилившееся из-за его внезапного вторжения, к которому я не была подготовлена, ввергло меня в состояние самого тягостного замешательства. Его лицо было спокойным, но как только странник увидел меня, он, как и я, залился румянцем. Он поставил чашку на скамью, пробормотал слова благодарности и ушел.

Прошло некоторое время, прежде чем я обрела привычное самообладание. Лицо незнакомца все еще стояло передо мной. Оно произвело на меня яркое и неизгладимое впечатление. Щеки у него были бледными и худыми, глаза впалыми, на лоб в беспорядке ниспадали густые пряди волос, зубы у него были крупными и неправильной формы, хотя здоровыми и ослепительно белыми, а подбородок потерял свой цвет из-за лишая. Кожа у него была шершавая, желтоватого оттенка. Все его черты были далеки от идеала, а в общем его лицо напоминало перевернутую шишку.

И всё же его лоб, насколько позволяли увидеть всклокоченные волосы, его блестящие черные глаза, спокойно и властно смотревшие из глубины запавших глазниц, и что-то еще в облике, не поддававшееся описанию, но выдававшее наличие ума высшего порядка, были главными чертами его портрета. Из-за того впечатления, которое моментально произвела на меня эта встреча, я считаю её самым выходящим из ряда вон случаем в моей жизни. Это лицо, виденное лишь мгновение, часами стояло у меня перед глазами, почти заслонив собой все остальное. Я хотела было провести вечер у моего брата, но не смогла противостоять желанию изобразить на бумаге черты этого достопамятного лица. Водило ли моей рукой какое-то особое вдохновение, или я была введена в заблуждение своим собственным безрассудством, но этот портрет, хотя и набросанный торопливой рукой, показался мне безупречным.

Я рассматривала его на разном расстоянии, при разном освещении, я не могла оторвать от него глаз. Полночи я провела без сна, размышляя над рисунком. Человеческий ум такой гибкий и все же такой упрямый. Он так подвержен скоротечным и кратковременным порывам и всё же следует своим путем! Как же мало я способна была увидеть конец той цепи, первым звеном которой можно было считать эту встречу.

Следующее утро началось с грозовой бури. Целый день лил дождь, сопровождаемый бесконечными раскатами грома, которые оглушительным эхом отражались от склонов противоположных берегов. Из-за непогоды я не могла выйти из дому. Но мне и не хотелось выходить. Я предалась размышлениям о портрете, который мне сегодня показался еще более привлекательным, чем вчера. Я отложила свои обычные занятия, и усевшись у окна, провела весь день, глядя либо на дождь, либо на портрет, лежавший передо мной на столе. Вероятно, вы сочтете такое поведение несколько странным и припишите его особенностям моего характера.

Я за собой никаких таких особенностей не знаю. Сама же я не могу объяснить своей приверженности к этому изображению ничем другим, как только тем, что черты этого лица были необычайны и удивительны. Вероятно, вы заподозрите, что это были первые признаки зарождения, любовной страсти, присущие любому женскому сердцу, которые часто возникают по куда более ничтожным и неправдоподобным причинам. Я не стану оспаривать резонности подобных подозрений, но предоставлю вам свободу придти, на основании моего рассказа, к любому умозаключению, какое вас устроит. Наконец наступила ночь, и буря утихла. Воздух стал прозрачным и спокойным — полный контраст тому волнению стихий, которое происходило перед тем. Я провела вечер так же, как и весь день, сидя в размышлениях у окна. Почему я была поглощена мрачными и зловещими мыслями? Почему из моей груди вырывались вздохи, а глаза наполнялись слезами? Была ли только что прогремевшая грозовая буря сигналом бедствия, нависшего надо мной? Я с любовью думала о своем брате и его детях, но мысли о них только усиливали мою печаль. Улыбки милых крошек казались мне такими же ласковыми, как и прежде. Лицо брата хранило все то же достоинство, но я думала о них с болью в сердце. Что-то подсказывало мне, что наше нынешнее счастье зиждется на непрочном фундаменте. Смерть может поразить каждого из нас. Разрушит ли она наше благоденствие завтра, или же мы сложим свои головы после долгих лет с честью прожитой жизни, это такой вопрос, на который ни один человек ответить не может. В прежние времена подобные мысли редко приходили мне в голову. Я либо воздерживалась от размышлений о судьбе, которая ожидает всех смертных, либо эти размышления были лишены сознания ужаса смерти, но сегодня изменчивость нашей судьбы предстала передо мной во всей своей наготе. Я говорила себе, что мы все должны умереть. Раньше или позже, но мы должны навеки исчезнуть с лица земли. Какими бы ни были нити, связывающие нас с жизнью, они должны быть оборваны. Наше существование является злосчастным во всех отношениях. Большая часть людей находится под гнетом сиюминутного несчастья, а те, чье счастье полно, получают лишь малую толику радости, так как знают, что их счастье не вечно.

Некоторое время я была погружена в эти мрачные мысли и не противилась им; но наконец, уныние, которое они во мне породили, стало невыносимо. Я постаралась развеять их музыкой. Я знала наизусть все музыкальные произведения моего деда, так же как и его стихи. Я случайно припомнила одну балладу, в которой рассказывалось о судьбе немецкого рыцаря, погибшего при осаде Ниццы Годфри Буйоном. Мой выбор был неудачен, так как сцены насилия и кровавой резни, изображённые ярко и убедительно, только дали моим мыслям новую тему для раздумий об ужасах войны.

Я постаралась забыться сном, но безуспешно. В моей голове теснились яркие, но неясные образы, и я никак не могла отделаться от них. В таком состоянии я услышала, как часы, висевшие в комнате на стене, пробили полночь. Это были те самые часы, которые раньше висели в спальне моего отца и к которым, благодаря тому, что они были сделаны его руками, все в нашей семье относились с благоговением. При разделе его имущества они достались мне, и я повесила их в своей спальне. Бой часов пробудил во мне ряд воспоминаний, связанных со смертью отца. Мне не дано было предаться этим воспоминаниям, так как, едва бой часов затих, мое внимание привлёк шёпот, раздавшийся, как мне показалось, прямо у меня над ухом.

Неудивительно, что это обстоятельство повергло меня в страх и изумление. От испуга я слегка вскрикнула и отпрянула на другую сторону кровати. Однако через минуту я оправилась от своего страха. Обычно я спокойно отношусь ко всему тому, что у большинства других людей вызывает страх. Я не опасалась ни привидений, ни грабителей. Наш покой никогда не смущали ни те, ни другие, и я никак не могла помешать им или оказать какое-то противодействие. Поэтому я быстро успокоилась. Очевидно, шепот исходил от кого-то, стоявшего рядом с моей кроватью. Сначала я подумала, что это моя служанка. Возможно, что-то разбудило ее, или она заболела и пришла ко мне за помощью. А шепотом она говорила потому, что не хотела меня испугать.