Как только мы остались одни, лицо Плейела приняло серьезное и даже испуганное выражение, которого я никогда прежде у него не видела. То, как он мерял пол шагами, выдавало смятение души. Я удерживалась от расспросов в надежде, что он сам расскажет мне обо всем. Я подождала некоторое время, но казалось, он никак не мог собраться с мыслями. Наконец я заговорила о той тревоге, которую вызвало у нас их необычно долгое отсутствие и которую усилило их странное поведение после того, как они вернулись. Я настойчиво попросила объяснить, что все это значит. Когда я начала говорить, Плейел прекратил ходьбу и стал внимательно смотреть на меня. Когда я умолкла, он спросил тоном, который выдавал его волнение: «Чем вы занимались, пока нас не было?» — «Мы листали словарь Делла Круска и говорили о разных вещах, но прямо перед вашим приходом нас стало мучить беспокойство и дурные предчувствия из-за того, что вас все нет. » — «Кэтрин была все время с вами?» — «Да. » — «Ты уверена в этом?» — «Абсолютно уверена. Она не отлучалась ни на минуту. » Некоторое время он стоял и смотрел на меня, как бы желая убедиться в моей правдивости. Затем, стиснув в отчаянии руки, он вскричал: «Знай же, у меня есть новости! Баронесса Штальберг умерла!»

Это была женщина, которую он любил. Я не удивилась, увидев его безумное волнение. Но как он мог узнать об этом?

Каким образом эта новость была связана с тем обстоятельством, что Кэтрин весь вечер не покидала нас? Некоторое время Плейел не обращал внимания на мои расспросы. Когда же он заговорил, его слова показались мне продолжением раздумий, в которые он был погружен.

«И все же это может быть простейшей иллюзией. Не могли мы в таком случае оба обмануться? Редкое и удивительное совпадение! Едва ли не невозможное! И все-таки, если эти слова были пророческими, значит, Тереза умерла? Нет, нет, — продолжал он, закрыв лицо руками, голосом, прерывающимся от рыданий. — Я не могу в это поверить. Она сама не написала мне, но если бы она умерла, верный Бертран сообщил бы мне об этом как можно скорее. Но он хорошо знает своего хозяина и легко мог догадаться о том, какое впечатление на меня произведет такое известие. Он молчит из жалости ко мне.

Клара, прости меня, тебе, наверное, мое поведение кажется загадочным. Я объясню тебе все, как сумею. Но ни слова Кэтрин! У нее не такой склад ума, как у тебя. Кроме того, у нее будет еще больше причин для изумления. Она — ангел-хранитель Виланда. »

Прежде всего Плейел рассказал мне о своем плане, который он так настойчиво предлагал моему брату. Он перечислил все возражения Виланда и все свои усердные старания переспорить его. Он упомянул о том, как на его решимость повлияло отсутствие писем. «Во время нашей прогулки, — сказал Плейел, — я заговорил о предмете, самом близком моему сердцу. Я привел все свои прежние аргументы и представил их в новом свете. Виланд был по-прежнему неумолим. Он говорил о греховности денег и власти, о святости супружеского и родительского долга и о счастье обычного, заурядного существования.

Неудивительно, что время летело незаметно. Все наши мысли были заняты разговором. Несколько раз мы подходили к подножию скалы, но едва мы доходили до нее, поворачивали обратно, не переступая этой границы, и продолжали нашу уединенную прогулку по кругу. Наконец твой брат заметил:

«Нас влечет сюда, словно роком. Раз уж мы сюда пришли, давай поднимемся и немного отдохнем. Если ты не устал от этого спора, мы сможем продолжить его там. »

Я молча согласился. Мы поднялись по лестнице и, развернув скамейку лицом к реке, уселись на нее. Я возобновил наш разговор с того места, где он прервался. Я высмеивал его боязнь моря и его привязанность к дому. Я продолжал некоторое время говорить в том же духе, так соответствующем моему настроению, и он не прерывал меня. Наконец, он сказал: «Предположим теперь, что я, кого твои аргументы не убедили, уступлю твоим насмешкам и соглашусь принять твой план. Что ты от этого выиграешь? Ничего. Кроме меня, у тебя будут и другие противники. Когда ты сумеешь уговорить меня, твоя каторга только начнется. Тебе придется вести борьбу с моей сестрой и моей женой. И поверь мне, это такие противники, которые никогда не сдадутся, несмотря на всю твою силу и хитроумие. » Я было намекнул, что вы обе поступите согласно его желанию, что Кэтрин будет покорна своему долгу. Он быстро ответил: «Ты ошибаешься. Их согласие мне необходимо. Не в моих привычках требовать таких жертв. Я хочу быть их защитником и другом, а не тираном и врагом. Если моя жена сочтет, что ее счастье и счастье ее детей заключается в том, чтобы остаться здесь, она здесь и останется. » — «Но, — ответил я, — если ты выскажешь ей свою волю, разве она не подчинится тебе?» Прежде чем мой друг успел ответить на этот вопрос, откуда-то ясно и отчетливо послышался отрицательный ответ. Он донесся до нас не со стороны, не спереди и не сзади. Откуда же он послышался? И кто его произнес?

Если у нас и были какие-то сомнения относительно того, что происходит, то они должны были исчезнуть, благодаря настойчивым и отчетливым повторам одного и того же слова «нет». Голос принадлежал моей сестре. Казалось, он исходит с потолка. Я вскочил со своего места. «Кэтрин, — воскликнул я. — Где ты?!» Ответа не было. Я обыскал комнату и площадку перед ней, но напрасно. Твой брат неподвижно сидел на своем месте. Я вернулся к нему и снова сел рядом. Я был удивлен не меньше, чем он. «Ну, — сказал он, наконец, — что ты думаешь об этом? Это тот же самый голос, который я слышал раньше. Теперь ты убедился в том, что мой слух меня не подводил?»

«Да, — ответил я, — совершенно ясно, что это не игра воображения. » Мы опять погрузились в молчаливое раздумье. Наконец, мысль о времени и о том, как долго мы отсутствуем, заставила меня предложить Виланду вернуться домой. Мы поднялись, чтобы уйти. В этот момент я вспомнил о своём собственном положении. «Да. — произнес я громко, но не обращаясь непосредственно к Виланду, — мое решение принято. У меня нет надежды уговорить друзей ехать вместе со мной. Они могут проводить свои дни на берегах Скулкилла, а я отплываю со следующим же судном. Я полечу прямо к ней и спрошу ее, почему она молчит столь упорно?»

Только я произнес эти слова, как тот же таинственный голос произнес: «Ты не поедешь. На ее устах печать смерти. Ее молчание — это молчание могилы». Подумай о том, какое впечатление произвели на меня эти слова. Услышав их, я содрогнулся. Как только я оправился от первого потрясения, я спросил: «Кто это говорит? Откуда эти печальные известия?» Ответа я ждал недолго. «Из верного источника. Не спрашивай больше. Она мертва. » Ты, верно, удивишься, что при всех этих таинственных обстоятельствах я сумел сосредоточиться на фактах, которые были предметом нашего диалога. Я стал нетерпеливо расспрашивать, где и когда она умерла? Что было причиной ее смерти? Абсолютно ли верно то, что она умерла? Ответ последовал только на этот последний вопрос. «Да», — произнес всё тот же голос, но теперь он звучал издалека, а все мои последующие вопросы были встречены глубочайшим молчанием.

Это был голос моей сестры, но ведь она не могла произнести эти слова. И все же, если это была не она, кем же они были произнесены? Когда мы вернулись сюда и увидели ее вместе с вами, все прежние сомнения исчезли. Было ясно, что предупреждение исходило не от нее. А если не от нее, то от кого?

Являются ли обстоятельства, сопутствующие этому сообщению, доказательством того, что это сообщение соответствует истине? Господь такого не допустит. »

Плейел погрузился в тревожное молчание и дал мне возможность поразмыслить об этом необъяснимом случае. Я не в состоянии описать чувства, которые владели мной в ту минуту. Я не пугаюсь теней. В сказки о чудесах и привидениях я не верила и даже не находила их интересными. Я не видела в них ничего, кроме глупости и невежества, и я не испытывала от них даже чувства приятного страха. Но этот случай отличался от всех, что я слышала прежде. Здесь налицо были доказательства присутствия разумного и информированного существа, и этого нельзя было отрицать. Налицо также были и сведения, приобретенные и переданные, несомненно, сверхъестественным образом.

То, что это были разумные существа, чей образ действий и способ передачи информации превосходили наши возможности, едва ли можно было отрицать. Был ли это просвет, позволивший нам заглянуть в мир этих высших существ? Вряд ли мой ум был способен вместить в себя подобную мысль. Все мое существо охватил благоговейный трепет, самое сладостное и святое чувство, какое только можно себе представить. Это ощущение не покинуло меня и после того, как мы расстались с Плейелом, и я ушла в свою спальню.

Я была так взволнована, что не могла уснуть. Я провела ночь без сна, в бесконечных раздумьях. Я была потрясена этим таинственным происшествием, но не верила в то, что за ним таятся злые силы. Пока ведь не случилось ничего такого, что могло бы убедить меня, будто этот воздушный посланник служит злу, а не добру. Наоборот, мысль о высшей добродетели всегда связывалась у меня с представлением о высших силах. Предупреждения, переданные таким способом, могли быть сделаны только с благими намерениями. Моему брату этот голос помешал подняться на холм. Его предупредили, что на его пути таится опасность, и возможно, его готовность повиноваться и следовать предостережению спасла ему жизнь.

Плейел же был избавлен от мучительной неизвестности и от опасностей и тягот бесполезного путешествия, благодаря вмешательству тех же сил. Он уверился в смерти Терезы.

Эта женщина теперь умерла. Если это сообщение правдиво, то скоро придет ему подтверждение. Хочу я этого или нет? С ее смертью оборвалась нить, связывающая Плейела с Европой. С этого времени у него не будет никаких оснований уезжать из родной страны, и мы будем избавлены от глубоких сожалений по поводу его отъезда. Милостив был тот дух, который принес это известие. Возможно, он был бы еще более милостив и благостен, если бы не только сообщил нам эту новость, но и был бы причастен к ее смерти.

Он был милостив к нам, друзьям Плейела, которым, таким образом, было обеспечено его общество; он был милостив к самому Плейелу, ибо, хотя его дама сердца была похищена смертью, разве не осталось никого, кто мог бы и хотел бы утешить его в его горе?

Через двадцать дней в тот же самый порт прибыл еще один корабль. Все это время Плейел по большей части сторонился своих прежних собеседников. Он стал угрюмым и неразговорчивым. Его прогулки ограничивались отмелью реки Делавер. Эта отмель была сделана искусственно. С одной стороны находились река и камыши, а жидкое болото — с другой стороны, в той части, где кончались его владения, и которая простиралась от устья Голландской бухты до устья Скулкилла. Для любителя живописных ландшафтов ни один пейзаж не мог быть менее привлекательным, чем этот. Берег реки там покрыт грязью и зарослями камыша. Поля большую часть года представляют собой болота, но когда они подсыхают, окружающие и пересекающие их канавы покрываются гнилой зеленью и выделяют ядовитые испарения. Здоровья от них можно получить не больше, чем удовольствия. Разумеется, весна и осень там сопровождаются малярией и перемежающейся лихорадкой.

Пейзаж, который окружал нас в Меттингене, был полной противоположностью. Скулкилл в этом месте был чистым и прозрачным потоком, который с беспрестанным мелодичным журчанием бежал по камням или с тихим шепотом плескался по песчаным берегам, отражая в себе берега разной высоты и крутизны. Эти берега пестрели пятнами темной зелени и бесформенными массами белого мрамора; их венчали кедровые рощи и фруктовые сады, которые в это время года стояли в цвету и щедро расточали свой аромат. Вдаль от реки уходили долины и лощины. Садоводческое искусство моего брата придало им еще больше красоты: он украсил это изящное сочетание подъемов и спусков всеми видами зелёной растительности, от дубов до жимолости.

Для того, чтобы уберечь Плейела от вредной атмосферы его дома, мы предложили ему провести весенние месяцы вместе с нами. Он неохотно согласился, но последующие события изменили его планы. Увидеть Плейела теперь можно было, только навестив в его уединении. Веселость нашего друга улетучилась, и любой его порыв растворялся в страстном желании получить известия из Саксонии. Я уже упомянула, что с берегов Эльбы к нам приплыл еще один корабль. Плейел увидел его рано утром, когда шел по берегу реки. Ему легко было узнать корабль, потому что это было то самое судно, на котором он совершил свое первое путешествие в Германию. Он немедленно поднялся на борт, но писем для него не оказалось. Однако отсутствие писем в какой-то степени возместила встреча с одним его старым знакомым, который до недавнего времени жил в Лейпциге. Этот человек положил конец всем сомнениям относительно судьбы Терезы, сообщив подробности об обстоятельствах ее смерти и похорон.

Вот так была подтверждена истинность предшествующего предсказания. Перестав мучиться сомнениями, Плейел перестал избегать нашего общества. Он снова присоединился и нам. Живости у него поуменьшилось, но при этом он стал даже более приятным собеседником, поскольку, обретя серьезность, он не сделался ни малообщительным, ни угрюмым.

Некоторое время все эти происшествия не выходили у нас из головы. Во мне они породили чувство, которое нельзя было назвать неприятным, и оно быстрее, чем у моих друзей, было вытеснено мыслями о других вещах. Особенно сильно эти события повлияли на моего брата. Нетрудно было заметить, что большую часть его раздумий питал именно этот источник. Этому же влиянию следует приписать его намерение собрать и исследовать факты, относящиеся к таинственному персонажу — Демону Сократа. Немногие могли превзойти моего брата в знаниях о Древней Греции и Риме, и без сомнения, мир охотно принял бы у него из рук этот труд; но увы! этот и все другие планы, связанные с надеждами на счастье и славу, были обречены на внезапную гибель и полное крушение.