Я вернулся домой, размышляя обо всем происшедшем. У меня не было никаких сомнений в том, что я слышал голос моей жены. Все остальное трудно было объяснить, но вы уверяете меня в том, что ничего особенного здесь не произошло, и никто не старался ускорить моего возвращения, и что моя жена не поднималась с места».

Таков был рассказ моего брата. Мы выслушали его, испытывая разные чувства. Плейел не сомневался в том, что это была иллюзия. Возможно, чей-то голос и прозвучал, но воображение Виланда ввело его в заблуждение относительно сходства этого голоса с голосом Кэтрин и смысла произнесённых слов. По своей привычке говорить все, что он думает, Плейел то рассуждал об этом событии серьёзно, но чаще посмеивался над ним. Он не думал, что разумные объяснения смогут убедить его друга, и полагал, что веселье скорее поможет Виланду, с его складом ума, избавиться от тяжелого впечатления, которое на него произвело это событие.

Плейел предложил пойти поискать письмо. Он ушел и вскоре вернулся с письмом в руках. Он нашел его лежащим в раскрытом виде на постаменте, и никакой голос и ничей образ не помешали ему.

Что же касается меня, то я вся была поглощена этим событием. Я не могла не усмотреть определенного сходства между этим случаем и смертью моего отца. Я частенько раздумывала о ней; мои раздумья не приводили меня ни к какому решению, но мои сомненья не мучили меня. Я не могла отрицать того, что его смерть была загадочной. Меня поражала таинственность происшествия, но к моему удивлению не примешивались ни печаль, ни страх. Оно вызывало у меня глубокое волнение, а не ощущение серьезной неприятности. Событие, происшедшее с моим братом, произвело на меня похожее впечатление.

Но главное значение имело то, как это событие повлияло на моего брата. Очень бы хотелось, чтобы он отнесся к нему с большим равнодушием. Я не могла спокойно думать о том, что чувства могли так подвести его. Он впал в болезненное состояние духа, которое стало подавать все более скверные признаки. Наша воля является орудием разума, который приходит к умозаключению на основе личных ощущений человека. Если ощущения неверны и искажены, то невозможно представить себе все то зло, которое может произойти вследствие вытекающих из них умозаключений.

Я уже говорила, что мой брат обладал характером одновременно пылким и меланхоличным. Те идеи, которые посещают других людей от случая к случаю, в минуты одиночества и быстро улетучиваются вместе с переменой обстановки, занимали его мысли постоянно. Умозаключения, к которым он пришел уже давно и которые он считал несомненными, имели под собой очень твердую основу. Все его поступки были связаны с его глубоким убеждением в божественном происхождении законов, которые управляют нашим разумом. В некотором отношении он был фанатиком, но его вера была подкреплена многочисленными доказательствами и тонкими умозаключениями.

Он всегда считал, что смерть нашего отца произошла вследствие прямого и сверхъестественного предопределения. Он думал об этом гораздо чаще, чем я. Смерть нашего отца оставила в его душе глубокий и неизгладимый след. Но это новое странное происшествие сделало его более угрюмым. Он меньше, чем раньше, был расположен разговаривать или читать. Когда же брат делился с нами своими мыслями, они почти всегда были связаны с этим происшествием. Трудно было понять, как именно этот случай повлиял на него. Сам никогда он не говорил об этом, а сатирические выпады Плейела встречал молчаливой и печальной улыбкой.

Однажды вечером мы остались с ним в храме вдвоем. Я обрадовалась возможности узнать о том, что у него на уме. После паузы, которую он, очевидно, не собирался прерывать, я заговорила сама: «Сейчас такая тьма, что её можно почти пощупать, а все же луч сверху рассеет ее», — сказала я. «Ах, — отозвался Виланд, — рассеется не только физическая, но и духовная тьма. » «Но почему же, — сказала я, — Божественная воля должна проявляться так очевидно?» Он многозначительно улыбнулся. «Это правда, — сказал он, — у разума имеются другие средства и способы. » «Ты никогда не говорил мне, — сказала я, подходя ближе к цели своего разговора, — ты никогда не говорил мне о том, что ты думаешь об этом странном происшествии. » «Я не знаю, что о нем надо думать. Мы видим следствие, а причина остается для нас непостижимой. Предположить, что это была просто иллюзия, недостаточно. Это вероятно, но еще двадцать других предположений могут оказаться столь же вероятными. И все их следует отмести в сторону до тех пор, пока мы не узнаем, в чем дело. » «А какие же еще двадцать предположений?» «Нет надобности говорить о них сейчас. Они чуть более правдоподобны, чем те, которые выдвигает Плейел. Со временем какое-нибудь из них оправдается. А до тех пор бесполезно толковать об этом. »

ГЛАВА V

Прошло некоторое время, и произошел еще один случай, еще более значительный. Когда Плейел вернулся из Европы, он привез моему брату очень важное сообщение. Нашими предками были очень знатные саксонцы, и они обладали обширными владениями в Лусатии. Во время прусских войн погибли все, кто имел право наследования на эти владения. Плейел в своих разысканиях был очень дотошен, и он обнаружил, что право наследования принадлежит моему брату как последнему здравствующему наследнику мужского пола. От него не требовалось ничего другого, как только приехать туда и законным образом закрепить свои права.

Плейел настойчиво советовал ему ехать. Он считал, что положение знатного землевладельца имеет многочисленные преимущества, и было бы верхом глупости им пренебрегать. Вопреки его ожиданиям, он обнаружил, что мой брат не склонен к этому. Поначалу Плейел думал, что легкий нажим сможет сломить сопротивление моего брата, но потом понял, что это сопротивление было довольно сильным. Интерес Плейела к тому, что составляло счастье его друга и его собственной сестры, его личная приверженность саксонской земле, откуда он был родом, и где провел несколько лет своей юности, побуждали его удвоить свои усилия, чтобы получить согласие Виланда. Для этого он приводил любые аргументы, какие только могла подсказать его изобретательность. Он в самом привлекательном виде расписывал обычаи этой страны и систему ее управления, гарантирующую защиту гражданских прав и свободу вероисповедания. Он подробно рассказывал о преимуществах благосостояния и высокого положения и приводил в подтверждение правоты своих слов аргументы, свидетельствующие о том, что деньги и власть, сопутствующие высокому положению человека в Германии, смогли бы предоставить широкое поле для благотворительной деятельности, так как там существовали угнетенные классы. Он говорил, что зло, проистекающее от власти, находящейся в недобрых руках, должно уравновешиваться добром, которое может быть сделано руками, разумно распоряжающимися этой властью. Следовательно, Виланд, уклоняясь от вступления во владение своим наследством, отказывается от возможности осчастливить своих подданных и отдает их на произвол, возможно, куда менее просвещенного господина.

Моему брату не стоило труда разбить все эти аргументы и доказать, что на всем земном шаре нет другого места, где можно было бы наслаждаться как безмятежностью, так и свободой, кроме того, где он живет сейчас. И если саксонцам станет нечего бояться дурного управления их страной, то существует множество угроз со стороны внешнего врага. Тому примером служило недавнее нападение пруссаков. Саксонцы всегда жили и живут под угрозой войны, с тех пор как Германия была захвачена и поделена между собой австрийскими и прусскими тиранами, и мой брат подозревал, что эта война разразится очень скоро. Но даже отставив в сторону эти соображения, будет ли достойным вцепиться в деньги и власть, пусть даже доставшиеся законным путем? Разве не являются они источниками греха? Как он может знать, что вместе с переменой положения и условий жизни он не превратится в тирана и сластолюбца? Богатство и власть всегда грозили тем, что способны были развратить того, кому принадлежат. Мой брат питал к ним отвращение не потому, что они могли принести несчастье другим, но потому, что они могли принести несчастье ему — тому, кому они были доверены. Кроме того, богатство — вещь относительная, и разве он не был достаточно богат? Сейчас он жил в спокойствии и роскоши. Ему были доступны все удовольствия, которые он любил. И от всего этого он должен отказаться ради благ, может быть и ценных, но все же ненадежных. В погоне за мнимым богатством он может довести себя до нищеты; он должен сменить свое нынешнее надежное положение на нечто неопределенное и неясное, так как кто же не знает, что исполнение закона состоит из расходов, проволочек и обещаний? Если он решится на этот шаг, ему придется отправиться в Европу и остаться там на некоторое время, разлучившись с семьей. Ему придется подвергнуть себя опасностям и неудобствам путешествия по морю; ему придется лишиться всех домашних радостей, лишить свою жену спутника жизни, а своих детей — отца и наставника, и все ради чего? Ради сомнительных преимуществ, которые ему принесут чрезмерное богатство и беспредельная власть? Ради ненадежных владений в стране, подверженной превратностям войны? Все это были преимущества, на которые нельзя было полагаться, и даже если их и следовало получить, то за ними надо было ехать так далеко.

Плейелу очень нравился его план, так как он сулил значительные выгоды, но также и по другим причинам. Германия была для него почти родной, и у него был свой дом в Лейпциге.

Его связывали с этим местом множество дружеских уз. Там же его поразила любовная болезнь. Но девушку, готовую отдать ему сердце, заставили выйти замуж за другого. Смерть ее мужа устранила все препятствия, и теперь леди сама предлагала Плейелу вернуться к ней. Он собирался так и поступить, но хотел заручиться согласием Виланда поехать вместе с ним, так как не мог вынести мысли о вечной разлуке с нами. Плейел думал, что мой брат и его жена не меньше него заинтересованы в такой перемене жизни. Поэтому он был очень настойчив и неутомим в своих доводах и просьбах.

Он знал, что в этом вопросе не может рассчитывать на мое сочувствие или на сочувствие своей сестры. Заговори он с нами об отъезде, и мы объединились бы против него да еще подогрели бы неприязнь Виланда к этому плану. Поэтому он старательно скрывал от нас свои замыслы. Если бы Виланд согласился заранее, Плейелу легче было бы преодолеть наше сопротивление. Мой брат ничего об этом не говорил, потому что считал, что не передумает, а беспокоить нас попусту он не хотел. Брат знал, что любое упоминание об отъезде и мысль о том, что он может согласиться уехать, сильно смутили бы наш покой.

Спустя три недели после загадочного происшествия было решено, что они придут ко мне в гости всей семьёй. Редкий день проходил у нас в таких спокойных развлечениях. Плейел также пообещал придти, но появился почти прямо перед заходом солнца. Его лицо выражало досаду и разочарование. Он не стал дожидаться наших расспросов, а сразу объяснил, в чем дело. Два дня назад из Гамбурга прибыл пакетбот, с которым как он надеялся, должны были прибыть письма для него, но на деле никаких писем не оказалось. Я никогда прежде не видела таким унылым. Он всё думал о том, почему друзья ему не написали. Его мучила ревность, он подозревал ту, которой отдал свое сердце, и ничто иное не шло ему на ум. Должно быть, ее молчание было преднамеренным. Мысль о ее болезни, смерти, отъезде только усиливала уверенность — об этом ему обязательно сообщил бы кто-то другой. Ничего иного нельзя было предположить, как только что его возлюбленная охладела к нему или полюбила другого. То, что письмо затерялось, едва ли было вероятно. Перевозка писем из Лейпцига в Гамбург, а из Гамбурга сюда не подвергалась никаким опасностям.

Плейел задержался в Америке так надолго, главным образом, из-за нежелания Виланда уехать вместе с ним. Теперь же ему еще более, нежели раньше, не терпелось вернуться в Европу. Когда наш друг думал о том, что, вероятно, из-за своих проволочек потерял любовь дамы сердца, он приходил в отчаяние. Ему оставалось лишь поспешить с отъездом и, если это только было возможно, исправить или предотвратить эдакое несчастье. Он уже почти совсем было решил отправиться с тем самым судном, которое пришло из Гамбурга и которое, как он узнал, должно было отправиться обратно через несколько недель.

Тем временем он предпринял новую попытку поколебать решимость Виланда. Как-то вечером он пригласил брата прогуляться вместе с ним по окрестностям. Виланд согласился, и они ушли, предоставив нам с Кэтрин и Луизой развлекаться самим, как нам заблагорассудится. Во время прогулки Плейел возобновил разговор о том, что было ему всего дороже. Он снова привел все свои прежние аргументы и выставил их в новом свете.

Отправляясь на прогулку, брат обещал скоро вернуться, но час проходил за часом, а Плейел с Виландом не появлялись. Мы были заняты оживленным разговором и не замечали времени, пока часы не пробили полночь. Отсутствие брата и Плейела вызвало у нас тревогу. Мы начали рядить, да гадать, почему их нет, когда они вместе вошли в дом. Увидев их лица, я умолкла. Кэтрин ничего не заметила и стала нетерпеливо расспрашивать их, почему их так долго не было. Я заметила, что, по мере того как они слушали ее, их удивление становилось не меньше нашего. Они молча посмотрели друг на друга, а потом на нее. Я заметила их взгляды, но не могла понять их значения.

Эти переглядывания направили расспросы Кэтрин в другое русло. Она спросила их, что значит это молчание и их безумные взгляды?

Плейел тотчас принял безразличный вид, придумал какое-то шутливое объяснение и при этом бросил многозначительный взгляд на Виланда, как бы предупреждая его не раскрывать истины. Мой брат не говорил ничего, но был задумчив. Я также молчала, но сгорала от нетерпения проникнуть в эту тайну. Тут же мой брат с женой и Луизой отправились домой. Плейел сам предложил остаться у меня. Это обстоятельство вкупе с тем, что произошло раньше, еще больше обострило мое любопытство.