После того, как брат женился, мы решили, что девочка станет членом нашей семьи. Я не могу сказать определенно, в чем заключалась привлекательность этой девочки. Возможно, нежность, которую она пробуждала, таилась в сходстве с её матерью, чей образ и несчастная судьба еще не изгладились из нашей памяти. Обычно она была задумчива, и это обстоятельство напоминало нам о том, что у нее нет друзей, но все же это было не совсем так. Те, у кого она теперь жила, нежно любили и лелеяли ее. Все усилия были приложены к тому, чтобы расширить ее кругозор и развить ум. Заботились о ней так, что почти переходили границы благоразумия. Едва ли мы любили ее больше, чем она стоила. Никогда я не вспоминала о ней и не смотрела на нее без чувства радости. Ее никто не мог превзойти ни в мягкости характера, ни в сообразительности, ни в спокойствии манер. Часто ее появление вызывало у меня слезы радости, и в приливе любви я прижимала ее к своему сердцу.

В то время, как с каждым днем она умнела и хорошела, произошел один случай, грозивший нам разлукой с нею. Некий офицер, имеющий какое-то звание, раненный в битве при Квебеке, предпринял путешествие по колониям, после того как был подписан мир. Он надолго задержался в Филадельфии, и наконец собрался уехать. Чаще всего он наносил визиты миссис Бэйнтон, достойной леди, с которой наша семья находилась в дружеских отношениях. Этот офицер направился к ней, чтобы нанести прощальный визит, и уже собирался уходить, когда я со своей юной подругой вошла в комнату. Невозможно было описать чувства, отразившиеся на лице незнакомца, увидевшего мою спутницу. От удивления он остолбенел. Он был не в силах скрыть свои чувства, но сидел молча и наблюдал за нами. Наконец, он обратился к миссис Бэйнтон и скорее жестами и взглядами, чем словами, попросил ее объяснить, кто мы такие. В конце концов он схватил за руку девушку, которая, в свою очередь, была поражена его поведением, вытащил ее вперед и стал спрашивать нетерпеливо и взволнованно: «Кто это? Откуда она? Как ее зовут?»

Ответы, которые он получил, только усилили его волнение. Ему рассказали, что эта девочка была дочерью одной женщины по имени Луиза Конуэй, которая появилась у нас тогда-то и тогда-то, что она упорно скрывала свое происхождение и причины своего бегства, что неизлечимая тоска свела ее в могилу, и она оставила своего ребёнка под опекой друзей. Услышав эту историю, офицер расплакался, заключил юную леди в объятия и назвался ее отцом. Когда волнение, вызванное этой непредвиденной встречей, кое-как улеглось, и он немного успокоился, офицер удовлетворил наше любопытство, рассказав следующую историю.

Мисс Конуэй была единственной дочерью лондонского банкира, который выказывал себя поистине любящим родителем. Молодой человек познакомился с ней; он был покорен ее чарами, предложил ей свою руку и сердце, и его предложение с радостью было принято, как дочерью, так и отцом. Его молодая жена представила ему все доказательства любви и преданности. Её отец, обладавший огромным состоянием, относился к зятю с исключительным уважением, был очень щедр по отношению к нему, и единственным условием согласия на их брак была просьба, чтобы они жили вместе с ним.

Успели пройти три года супружеского счастья, увенчанного рождением этой девочки, когда профессиональный долг призвал его в Германию. Только после жарких споров его жена оставила мысль сопровождать мужа во всех тяготах и опасностях войны. Ни одно расставание никогда не было более мучительно. Бремя своей злой судьбы они старались облегчить частой перепиской. Письма жены дышали тревогой за его жизнь и нетерпеливой жаждой вновь увидеть его дома. Наконец, было достигнуто новое перемирие, и ему предстояло

30

отправиться из Вестфалии в Канаду. Эта перемена имела одно преимущество. Она предоставляла ему возможность увидеться со своей семьей. Его жена предвкушала это свидание с неменьшим восторгом, чем он сам. Он поспешил в Лондон, и как только вышел из почтовой кареты, со всех ног понесся к дому мистера Конуэя.

Это был дом скорби. Отец его жены был подавлен горем и был не в состоянии отвечать на его расспросы. Печальные и безгласные слуги отвечали так же неохотно. Он обегал весь дом, зовя жену и дочь, но его призывы были напрасны. Наконец, ему сказали, что случилось. За два дня до его приезда комнату его жены нашли пустой. Несмотря на самые усердные и неустанные поиски, следов его жены так и не удалось обнаружить. Не могли также обнаружить и причин ее исчезновения. Мать исчезла вместе с дочерью.

Были приложены новые усилия, чтобы найти их. Обыскали ее спальню и будуар, но не нашли никаких следов, указывающих на причину ее побега, совершённого либо по доброй воле, либо как-то иначе, и ничто не говорило о том, в какой уголок Англии или целого света она скрылась. Кто опишет горе и изумление супруга? Его беспокойство, смену надежды и страха и, наконец, его отчаяние?

Долг призвал его в Америку. Он бывал в этом городе и часто проходил мимо дверей дома, в котором жила его жена. Ее отец не оставлял попыток проникнуть в эту мучительную тайну, но его старания были напрасны. Разочарование ускорило его смерть. После этого отец маленькой Луизы стал наследником его огромного состояния.

Этот рассказ дал нам богатую пищу для размышлений. В своем домашнем кругу мы задавали друг другу тысячи вопросов, обсуждая причины, которые заставили миссис Стюарт покинуть свою страну. Мы припоминали и обсуждали все особые обстоятельства, которые только могли усмотреть. Но ни одно из них не давало ключа к разгадке. Ее поступок после самого пристального изучения оставался окутанным непроницаемой тайной.

31

При более близком знакомстве майор Стюарт оказался очень приятным человеком. Было очевидно, что его привязанность к Луизе растет с каждым днем. Луиза тоже не оставалась равнодушной. Она с готовностью согласилась с его замыслом вернуться вместе с ним в Англию. Однако они решили повременить с выполнением этого замысла. Необходимо было некоторое время, чтобы Луиза могла подготовиться к такой важной перемене в жизни и смогла бы без ужаса думать о разлуке с нами.

У меня были кое-какие надежды уговорить ее отца отказаться от этого плана. Тем временем, он продолжил свое путешествие, а его дочь оставалась с нами. Луиза и мой брат часто получали письма от майора Стюарта, и эти письма свидетельствовали о незаурядном уме. Его письма были полны интересных подробностей и глубоких размышлений. Когда он гостил у нас, то частенько принимал участие в наших беседах по вечерам в храме, а с тех пор, как он уехал, его письма постоянно служили нам пищей для обсуждений.

Одним майским днем, когда воздух бывает таким теплым, а зелень такой ослепительно яркой, мы собрались в храме раньше, чем обычно. Мы, женщины, занимались шитьем, а мой брат и Плейел перекидывались цитатами и силлогизмами. Предмет, который они обсуждали, был достоинства речи в защиту Клуентиуса — во-первых, как свидетельства гениальности оратора, а во-вторых, как описания нравов того времени. Плейел старался преуменьшить оба эти достоинства; он проявил всю свою изобретательность, чтобы показать, что оратор выбрал неподходящий случай, или, по крайней мере, достаточно сомнительный. Он настаивал на том, что полагаться на свидетельства защитника или на примере жизни одной семьи воссоздавать образ жизни целой нации абсурдно. Из-за неверно приведенной цитаты их спор внезапно принял другой оборот. Плейел обвинил моего брата в том, что тот произнёс «polliceatur», когда ему следовало сказать «polliceretur». Для того, чтобы разрешить этот спор, оставалось только обратиться к тексту. Мой брат уже шел по направлению к дому, когда ему встретился слуга с письмом от мистера Стюарта.

Помимо любезных приветствий в наш адрес и отеческих благословений Луизе, его письмо содержало описание водопада на реке Мононгахила. Внезапно начался дождь, и мы были вынуждены вернуться в дом. Прошла гроза, и повсюду разлился лунный свет. Но нам не хотелось возвращаться в наш храм. Поэтому мы остались дома и продолжали нашу весёлую беседу. Естественно, темой нашего разговора стало только что полученное письмо. Мы стали сравнивать описание водопада, о котором написал мистер Стюарт, с водопадом, который Плейел видел в Альпах в Гларусе. В описании Стюарта было нечто, вызвавшее у нас сомнения. Для того, чтобы разрешить спор, который у нас возник по этому поводу, мы решили заглянуть еще раз в письмо. Мой брат стал искать его у себя в кармане, но его там не оказалось. Наконец, он вспомнил, что оставил письмо в храме, и решил пойти поискать его. Его жена, Плейел, Луиза и я остались сидеть на месте.

Через несколько минут брат вернулся. Спор заинтересовал нас и мы с нетерпением ждали его возвращения; однако, услышав, как он поднимается по лестнице, я не могла не подумать, что он вернулся чересчур быстро. Когда он вошел, я внимательно посмотрела на него. Мне показалось, что он выглядит совсем не так, как перед уходом. В его взгляде было удивление, смешанное со страхом. Его глаза, казалось, кого-то искали. Его взгляд быстро перебегал с одного лица на другое, пока не остановился на лице жены. Она сидела на диване, в небрежной позе, совершенно в том же положении, как и прежде. У нее в руках был тот же кусок муслина, к которому, в основном, и было приковано её внимание.

Как только брат увидел ее, его недоумение явно возросло. Он сел, уставился глазами в пол и погрузился в размышление. Странности его поведения вытеснили у меня из головы все вопросы, которые я хотела задать ему. Вскоре и остальные прекратили разговор и обратили свое внимание на Виланда.

Они думали, что он всего лишь ждет перерыва в разговоре, чтобы показать письмо. Но Виланд не прерывал молчания. Наконец, Плейел сказал: «Ну, что ж, я полагаю, ты нашел письмо?» «Нет, — ответил брат очень серьезно, не отводя взгляда от своей жены. — Я не поднимался на холм. » «Почему же?» «Кэтрин, ты не вставала с места после моего ухода?» Мы были поражены серьезностью его тона, и Кэтрин, отложив свою работу в сторону, с удивлением ответила: «Нет. Почему ты спрашиваешь?» Он снова уставился в пол и ответил не сразу. Наконец, окинув нас взглядом, он сказал: «Это правда, что Кэтрин не пошла вслед за мной на холм? Это правда, что она не вошла в комнату только что?» Мы единодушно заверили его, что она не отлучалась ни на минуту, и стали спрашивать его, почему он задает такие вопросы.

«Ваши заверения, — сказал он, — являются вполне серьезными и единодушными, и все же я могу либо сомневаться в них, либо перестать доверять своим ощущениям и своему слуху, который говорит мне, что, когда я был на середине холма, Кэтрин была у его подножия. »

Мы были сбиты с толку этим его заявлением. Плейел стал весело подшучивать над ним. Брат слушал его спокойно, но выражение его лица оставалось по-прежнему озабоченным.

«Истинно лишь одно, — сказал он, подчеркивая каждое слово, — либо я слышал голос моей жены у подножия холма, либо я не слышу твоего голоса сейчас. » «Ну, это поистине важная дилемма, — ответил Плейел. — Мы можем с уверенностью утверждать, если только наши глаза нас не обманывают, что твоя жена во время твоего отсутствия не вставала с места. Ты же утверждаешь, что слышал ее голос у подножия холма. В общем, голос у нее, как и ее нрав, очень тихий. Для того, чтобы ее услышали на другом конце комнаты, она должна напрячь свои голосовые связки. Если я не ошибаюсь, пока тебя не было, она не произнесла ни слова. Мы с Кларой разговаривали только между собой. Все же возможно, что она что-то сказала шепотом, когда ты был на холме. Но расскажи же нам все в подробностях. »

«Этот разговор, — ответил брат, — был совсем коротким и велся он вовсе не шепотом. Вы знаете, зачем я вышел на улицу. Когда я был на полпути к скале, луна на мгновение спряталась за облако. Воздух был необычайно теплым и спокойным. В этот момент я взглянул на храм, и мне показалось, что я вижу между колоннами мерцающий свет. Он был таким слабым, что его можно было бы и не заметить, если бы луна не спряталась. Я снова взглянул на храм, но ничего не увидел. Я никогда не ходил туда один ночью без того, чтобы не вспомнить о судьбе моего отца. С виду там не было ничего особенного, и все же храм производил впечатление не просто пустынного и темного места.

Я продолжал идти. Мне чудились мрачные картины, но я испытывал болезненное любопытство, а не страх. Я уже прошел было середину холма, когда услышал голос, окликавший меня сзади. Слова слышались ясно, отчетливо, тон их был повелительным, и произнесены они были, как я полностью был уверен, моей женой. Обычно ее голос не бывает таким громким. Она редко повышает его, но тем не менее, мне несколько раз приходилось слышать, как она говорит громко и настойчиво. Если мой слух не изменил мне, я слышал именно ее голос.

«Стой, не ходи дальше! Тебя там ждет опасность. » Внезапность и неожиданность этого предупреждения, тревога в звучавшем голосе, и, кроме того, моя уверенность в том, что это голос моей жены, привели меня в замешательство, и я остановился. Я обернулся и прислушался, чтобы убедиться в том, что мне это не показалось. Кругом царила глубокая тишина. Наконец, я, в свою очередь, спросил: «Кто это? Это ты, Кэтрин?» Я умолк и тут же услышал ответ: «Да, это я. Не ходи наверх, сейчас же возвращайся, тебя ждут дома. » Это по-прежнему был голос Кэтрин, и он по-прежнему раздавался у подножия холма.

Что мне было делать? Предупреждение было загадочным. Оно казалось еще более загадочным от того, что было сделано Кэтрин, в таком месте и по такому поводу. Мне оставалось только повиноваться. Поэтому я повернул назад, ожидая увидеть Кэтрин у подножия холма. Когда же я сошел вниз, то никого не было видно. Лунный свет разливался кругом и сиял еще ярче, но, насколько я мог видеть, нигде не было заметно ни одного человека. Если она вернулась домой, то она могла это сделать только со сверхъестественной скоростью, иначе бы я ее увидел. Я позвал ее, но напрасно. На мои повторные призывы также никто не ответил.