Эта мысль ужаснула меня. До этих пор я и не думал о том, что Ладлоу может таким простым способом получить доступ ко всему, что находится в его доме. Таково безумие, которое раскрывает наши самые тайные мысли миру. Часто мы сильнее подвергаем себя опасности тогда, когда мним, будто она нам совсем не грозит, и часто в нашей крепости появляется брешь только из-за нашей собственной глупой слепоты и близорукости.

Правда, мои страхи быстро улетучились, когда я вспомнил, что ни в моём кабинете, ни в моем книжном шкафу не было ничего из того, что могло бы выдать мою тайну. Чем тщательней я проверял ящики своего стола и чем больше размышлял о характере Ладлоу, тем меньше у меня оставалось оснований для подобных подозрений. Однако я извлек урок из этого случая, что пригодилось мне в дальнейшем.

Я пришел к выводу, что Ладлоу не хотел, чтобы я знал о его географической тайне, и также уверился в том, что и раньше приходило мне на ум, а именно: планы Ладлоу относительно новой цивилизации получили свое осуществление в каком-то неизведанном уголке земного шара. Странно, право, что он допустил такую оплошность. Человек, который так уверенно говорил о том, что способен проникнуть в любую чужую тайну и в тоже время не позволить никому проникнуть в свои, совершил непростительную ошибку, позволив мне увидеть этот важный документ. Однако я настолько высоко ценил ум Ладлоу, что порой подумывал иначе: а не была ли эта кажущаяся оплошность способом передать мне сведения, которыми, если рассуждать здраво, я все равно не смог бы злоупотребить. Какой прок рассказывать о том, чему никто не поверит? И если бы я решил предать гласности факт существования этих островов и указал бы место, отведенное на карте Ладлоу для этих.., что бы произошло? Неважно, было ли это место занято водой или сушей. Достойны интереса лишь нравы и общественное устройство тех, кто населял это место. Поскольку я ничего не мог об этом рассказать, поскольку мне нечем было поделиться, кроме как пустыми и фантастическими догадками, я все одно словно бы оставался в неведении. И таким образом, я перешёл от тайного осуждения неосторожности Ладлоу к восхищению его тонкой политикой. Это только подстегнуло мое любопытство и желание идти дальше по пути, на который я вступил под его руководством.

Еще раньше я принял решение не искать у Ладлоу большего доверия: подождать, пока мои планы относительно миссис Беннингтон увенчаются успехом, а потом уже делать новые шаги по тому опасному и таинственному пути, по которому он меня вел. Но еще до того, как прошли эти томительные две недели, мне ужасно захотелось увидеть Ладлоу и поговорить с ним, и я почти решился принять на себя любые обязательства, какие ему будет угодно на меня возложить.

Одно обязательство и впрямь было очень трудным, поскольку я был должен рассказать ему о своих чревовещательных способностях. Само по себе такое признание мало что значило. Обладание подобным свойством не заслуживало ни похвалы, ни порицания, и мне не было бы так уж стыдно признаться в своих проделках. Я часто прибегал к обману и хитростям, которые хотя и нельзя было оправдать моими какими-то особыми убеждениями, но можно было извинить, приняв во внимание мою молодость и безрассудство. Вся трудность признания состояла в том, что я не сделал этого раньше. Ладлоу уже давно заслужил такое доверие, и хотя обладание подобной способностью не влекло за собой никакой вины и не было преступлением, мое упорное молчание придавало этому обстоятельству совсем иной характер и, конечно же, вызывало подозрение и недоверие. Но какой еще был у меня выход? Молчать об этом. Навлечь на себя ужасное наказание, которым каралась измена. Угрозы Ладлоу все еще звучали в моих ушах и заставляли трепетать мое сердце. Как мне избежать опасности? Скрыть от всех то, что я скрыл от Ладлоу? Как можно заподозрить или доказать, что я обладаю таким даром? Кто сможет выдать меня, пока я сам себя не выдам?

Размышляя подобным образом, я решил, как того требовал Ладлоу, быть с ним откровенным во всем, за исключением этой моей тайны. И в самом деле, сказал я себе, такой поворот судьбы ужасен. Если то, что говорил Ладлоу, правда, меня ждёт жуткая катастрофа. Но моя решимость так же быстро вернулась, как и пропала, при одной только мысли: кто сможет выдать меня, кроме меня самого? Если я буду всё отрицать, кто сможет это доказать? Никто никогда не узнает истины. Чужие подозрения никогда не смогут перейти в уверенность. Даже я сам не могу утверждать этого, потому что моим словам никто не поверит.

С помощью такого вот самообмана я старался укрепиться в своей отчаянной решимости. Ладлоу вернулся в назначенный срок. Он сообщил, что миссис Беннингтон ожидает меня на следующее утро. Она готовилась к отъезду в свой загородный дом, где предполагала провести лето и куда собиралась взять и меня. А по сему, сказал Ладлоу, мы увидимся снова только через несколько месяцев. «Ты, — продолжал он, будешь в буквальном смысле слова оторван от общества. Твоими главными, если не единственными, компаньонами будут книги и твоя новая знакомая. Она ведет совсем не светский образ жизни, так как придерживается необычных понятий, касающихся важности богослужения в одиночестве и благочестивого уединения. Она будет посвящать много времени чтению религиозных книг. Какое-то время она будет проводить в уединенных прогулках в своей карете ради моциона. Немного времени останется на еду и сон, поэтому до тех пор, пока тебе не удастся нарушить ее распорядок, ты будешь предоставлен самому себе. Таким образом, у тебя будет больше времени для того, чтобы поразмыслить над тем, о чем мы с тобой говорили в наших беседах. Ты сможешь приехать в город, когда тебе захочется увидеться со мной. Меня почти всегда можно будет найти здесь. »

Хотя мне и не терпелось увидеть миссис Беннингтон, мне еще больше хотелось избавиться от той тени, которая стояла между мной и Ладлоу. После небольшой паузы я отважился спросить, есть ли какое-либо препятствие для меня на том пути, по которому он уже направил моё любопытство и честолюбие?

Он с глубочайшей серьезностью ответил, что мне уже известно, каким должен быть мой следующий шаг. Если я готов считать его своим исповедником во всем, что касается моего прошлого, настоящего и будущего без исключений и оговорок, кроме тех, что можно отнести на счет недостатка памяти, то он охотно выслушает меня.

Я сказал, что готов.

«Мне незачем напоминать тебе, — продолжал он, — о последствиях утаивания или обмана. Возможно, о своем прошлом ты рассказал все, что достойно внимания. Моё предостережение, в основном, касается будущего. До сих пор твое прошлое почти не имело отношения к твоим будущим целям. От тебя требуется рассказать о прошлом потому, что оно очень важно для твоего будущего. Тогда... но это слишком неожиданно. Пойди и час подумай, поразмысли. Вспомни всё, проверь себя как следует и приди к абсолютно честному и неизменному решению, потому что та минута, когда ты примешь на себя это новое обязательство, сделает тебя другим человеком. От этого момента будет зависеть или твое счастье, или твоя погибель. »

Этот разговор происходил поздно вечером. После того, как я согласился отложить на час свою исповедь, мы с Ладлоу расстались, и он сказал мне, что оставит дверь своей комнаты открытой, и как только я буду готов, я смогу придти к нему.

Я пошел к себе в комнату и целый час провёл в волнении и нерешительности. Мои мысли были теми же, что и прежде, но они всколыхнулись с новой силой. Но меня обуяло злосчастное упрямство, и я утвердился в своем намерении скрыть от Ладлоу одну вещь. Мы часто не хотим с чем-либо расстаться, но не по каким-то разумным причинам, а благодаря тем неудобства и неприятностям, которые мы из-за этого испытываем. Чем эти вещи опаснее для нас, тем больше мы их лелеем. Наше любимое зелье — это яд, который обжигает нам внутренности.

Спустя некоторое время я прошел на половину Ладлоу. У него был очень серьёзный вид, но он был полон благосклонности. После того, как несмотря на все мои усилия казаться спокойным, я дрожащим голосом объявил о своем желании выполнить требуемые условия, он стал задавать мне различные вопросы, касающиеся моих ранних лет.

Я знал, что ради достижения требуемой цели нашу беседу следовало вести в форме вопросов и ответов, и когда я думал о характере Ладлоу, испытывал тягостное чувство, как из-за его непревзойденного искусства ставить вопросы, так и из-за его проницательности. Сознание того, что я скрываю свою тайну, заставило мою разыгравшуюся фантазию облечь моего друга в одежды инквизитора, цель вопросов которого — добиться истины и изобличить лжеца.

Однако в этом отношении мне пришлось полностью разочароваться. Все его вопросы были простыми и обыденными. Они выдавали его любопытство, но не подозрительность, и все же были такие моменты, когда я замечал, или думал, что замечаю, некоторое неудовлетворение, которое выражали его черты. А когда я подошел к тому периоду моей жизни, который заканчивался отъездом в качестве его компаньона в Европу, его молчание длилось дольше, чем бы мне хотелось, и оно было более задумчивым. После беседы, начавшейся поздно и длившейся несколько часов, настало время ложиться спать, и мы договорились продолжить ее на следующее утро.

Когда я лег в постель и начал мысленно перебирать все подробности нашего разговора, мною овладело чувство тревоги и беспокойства. Мне казалось, множество признаков указывают на то, что Ладлоу не был полностью удовлетворён моими ответами. Я вспомнил, что во взглядах, которые он время от времени бросал на меня, проглядывало нечто не поддающееся определению, похожее на смесь гнева и сожаления. Со страху мне чудилось, что его лицо принимало какое-то недоброе выражение с оттенком жестокости. Тщетно я прибегал к своей обычной софистике. Тщетно убеждал себя в непроницаемости своей тайны. Тщетно старался уверить себя в том, что, рассказав обо всем Ладлоу, я, вместо его одобрения, вызову гнев, и он будет думать, что я стараюсь заставить его поверить в невероятную историю о невероятных событиях. Я никогда не слышал и не читал о подобных случаях. Я считал, что мой случай абсолютно уникален, и расскажи я о нем, мне поверят не больше, чем если бы я заявил, что деревянное полено способно говорить. Однако теперь было поздно отступать. Я был виновен в серьезном и преднамеренном умолчании. Я стоял на пути, с которого нельзя было свернуть, и должен был идти вперед.

Лучи утреннего солнца разогнали мои страхи, и ко мне вернулось мужество. В назначенное время я снова предстал перед Ладлоу. Он был более бодрым, чем я ожидал его увидеть, и в глубине души я высмеял себя за прежние опасения.

Немного помолчав, Ладлоу напомнил мне о том, что он всего лишь один из тех, кто занят осуществлением великого и дерзкого замысла. «Поскольку каждый из нас смертен, — продолжал он, — каждый должен в свое время уступить своё место кому-то другому. Любой из нас стремится найти себе преемника, чтобы его место занял человек, которого выбрал и подготовил он сам. Никоим образом не следует приносить в жертву общему интересу все наши личные пристрастия и привязанности. Если эти чувства живут и служат великой цели, их следует считать полезными и достойными похвалы, и какую бы строгость и суровость ты мне не приписывал, мало найдется людей, более снисходительных к личным привязанностям, нежели я.

Ты не сможешь понять, пока не окажешься на моем месте, какой глубокий, какой всепоглощающий интерес я испытываю к своему наставничеству, и как я заинтересован в его успехе. Я лучше встречу тысячу смертей, чем узнаю, что ты оказался предателем. Последствия любого твоего нечестного поступка будут роковыми для тебя, это правда, но есть души, созданные из благородного материала, они больше страдают от тех бед, которые навлекли на других, чем от тех, которые навлекли на себя. Они скорее сами подвергнутся позору, чем подвергнут позору или смерти своего благодетеля.

Может быть, и твоя душа создана из такой материи. Если бы я так не думал, ты никогда бы не привлек мое внимание, и поэтому к твоей верности, откровенности и стойкости, должно быть, прибавится чувство некоей ответственности за моё счастье и благополучие.

И все же я от тебя ничего не требую на этот счёт. Если ты сам за собой не сможешь углядеть, ты нам не подойдёшь. Существует множество причин, по которым ты станешь хранить верность. Задачу ничего не скрывать от меня выполнить несложно. Вот скрыть все от других — это действительно трудно. С первой задачей ты, конечно же, справишься, когда в этом возникнет необходимость, ибо зачем тебе что-то скрывать или обманывать меня? Разумеется, ты не совершил никакого преступления, никого не грабил, никого не убивал, никого не предал. Если же это не так, то ты не должен бояться, что будешь наказан или впадёшь в немилость, если признаешься, и скрывать из-за этого вину. Ты можешь не бояться дальнейшего разоблачения, поскольку у меня нет никакого интереса губить тебя или предать позору. И какое из зол больше: то, что воспоследует из твоего признания в самом грязном убийстве, даже перед мировым судьей, или то, что неизбежно произойдет при малейшей твоей попытке хоть что-то скрыть от меня или проявить какую-то нескромность в отношении других?»

Вы не можете себе представить, с какой подчеркнутой серьезностью он произнес эти слова. Если бы в этот момент Ладлоу смотрел бы на меня пронизывающим взором, если бы я заметил, что он наблюдает за мной и стремится проникнуть в мои тайные мысли, я бы выдал себя и погиб. Но он не поднимал глаз, и ни словом, ни взглядом не показал, что имеет какие-либо подозрения на мой счет. После паузы он продолжал говорить в более мягком тоне, в то время, как весь его облик, казалось, выражал душевное волнение:

«Я не знаю, как убедить тебя в полной истинности моих слов. Несть числа хитроумным уловкам, к которым мы прибегаем и которые увлекают нас на опасный и скользкий путь. Тому, что мы не видим, мы не верим, или не обращаем на это внимания. Над нашими безумными головами бывает занесён меч, но мы, смотрящие себе под ноги или по сторонам, и не подозреваем о грозящей нам неотвратимой опасности. В таком случае мы не заметим ее, пока она не возникнет прямо перед нами или пока не будет уже позади. Я не могу отдёрнуть завесу и показать тебе карающего ангела. Всё может быть тихо и спокойно, а смертельная опасность может быть совсем близко и дремать до тех пор, пока её не пробудит месть. Моя роль заключается в том, чтобы поощрять тебя в хороших делах и удерживать от зла. Я очень хочу, чтобы ты имел представление о всех обстоятельствах, которые должны определять твоё поведение, но чем ещё я могу убедить тебя?»