Я снова выразил желание попытать счастья у миссис Беннингтон.

«Хорошо, — сказал Ладлоу, — я знал, что ты согласишься. Я только что вернулся от нее. Я подумал, что будет лучше сначала подготовить почву, и сказал ей, что я нашёл человека, которого она просила поискать. Надо тебе сказать, что её отец был странным человеком, для которого любая вещь была тем ценнее, чем труднее было ее заполучить или понять. Он обожал древности и в течение всей своей долгой жизни разыскивал медную скульптуру и пергаментные рукописи древнейших времен. Его совершено не интересовало то, чем занимается наш государь и его министры, но он был чрезвычайно озабочен тем, как звали и чем занимался король Ирландии, живший за два или три века до Великого Потопа. Он не проявлял ни малейшего любопытства по поводу того, кто был отцом ребенка его жены, но месяцами путешествовал в отдаленных краях с целью выяснить, который из сыновей Ноя первым ступил на берег Манстера в Ирландии. Он отдал бы сотню новеньких гиней за прогнивший кусочек старой меди размером с ноготь, если бы на нём сохранились какие-нибудь кривые иероглифы, которые невозможно прочитать. По его понятиям, целый склад крупного книготорговца не стоил обрывка пергамента, содержащего половину проповеди, написанной святым Патриком. Он был бы счастлив отдать все свои наследственные владения тому, кто смог бы ему сообщить, кто именно из Пендрагонов или друидов заложил первый камень на равнине Солсбери.

Как ты догадываешься, человек с таким характером, отменным здоровьем, проживший долгую жизнь, собрал огромную коллекцию из древнего хлама, которая, хотя и казалась бесценной ему, не представляет собой никакого интереса для его наследницы. Она хотела отправить эту коллекцию на аукцион, но для этого необходимо составить каталог вещей и их описание. Ее отец полагался на свою память и на небрежные записи, в которых едва можно разобраться, и возложил трудную задачу на плечи того, кто возьмется за это дело. Сдается мне, что лучшим способом помочь тебе будет порекомендовать тебя на это место.

В тебе тоже живет страсть к древностям. Таким образом, это занятие будет тебе по душе. Оно даст тебе возможность стать одним из домочадцев миссис Беннингтон, ты будешь постоянно видеться с нею, а своим делом сможешь заниматься в любое время и уделять ему столько внимания, сколько тебе будет угодно. »

Я осмелился намекнуть, что для женщины такого происхождения и положения мой статус наемного слуги вряд ли будет хорошей рекомендацией.

Ладлоу ответил, что намерен дать мне такую рекомендацию, которая должна избавить меня от сомнений подобного рода. Хотя мой отец был всего лишь фермером, нельзя с уверенностью утверждать, что в жилах моих далеких предков не текла королевская кровь. Но постольку, поскольку мое низкое происхождение никак не проявляется, то мое молчание или, по крайней мере, кстати сделанные неясные намеки смогут защитить меня от беспокойства по поводу моего происхождения. Он представит меня как своего друга (как это и есть на самом деле), которого он любит и считает равным себе, а моя страсть к древностям послужит единственной причиной, почему я берусь за эту работу, хотя из-за недостатка средств я не буду ничего иметь против разумного денежного вознаграждения.

Сообщив мне об этих своих намерениях, Ладлоу добавил следующее:

«Как я уже говорил, я отправился к своей родственнице с целью подготовить почву для того, чтобы ты мог войти к ней в дом. Но приехав к ней, я увидел, что там царит переполох. Оказалось, в прошлый вторник на миссис Беннингтон, возвращавшуюся из поездки, которая затянулась дольше обычного, напали грабители. Слуги, сопровождавшие ее, рассказывают невероятную историю о том, как какие-то люди поспешили к ней на помощь в самый критический момент. Как оказалось, они наделали больше вреда, чем принесли пользы, потому что лошади понесли, и карета опрокинулась, вследствие чего миссис Беннингтон сильно ушиблась. С тех пор она не встает с постели, и похоже, у нее началась лихорадка, опасность которой миновала лишь сегодня».

Поскольку случай, о котором я рассказывал выше и в котором я сыграл свою роль, произошел как раз в день, упомянутый Ладлоу, и поскольку остальные обстоятельства в его рассказе соответствовали этому случаю, я не мог сомневаться в том, что дама, которой я помог спастись, благодаря своему тайному дару, была именно миссис Беннингтон. Но каким же злосчастным оказалось мое вмешательство! Возможно, грабители удовольствовались бы несколькими гинеями из ее кошелька, а потом оставили бы ее в покое, и она в целости и сохранности проложила бы свой путь, а я со своим нелепым вмешательством, которое могло всего лишь напугать грабителей, подверг ее жизнь опасности, выстрелив из пистолета, отчего лошади и испугались... Но мое беспокойство, которое не было бы таким сильным, если бы я в какой-то степени не явился причиной этого несчастья, почти улеглось, когда Ладлоу заверил меня, что опасность уже миновала, и когда он уезжал, леди была на пути к полному выздоровлению. При первой же возможности он рассказал ей о цели своего визита, и она охотно согласилась принять мои услуги. На следующей неделе Ладлоу должен был представить меня ей.

При таких обстоятельствах у меня не было возможности заниматься посторонними делами. Все мои мысли были прикованы к нашей предстоящей встрече, и мое нетерпение и любопытство становились все сильнее, и не только в отношении миссис Беннингтон, но и в отношении моего нового занятия. Ладлоу правильно заметил, что у меня было нечто вроде мании к древностям, и теперь я вспомнил, что Беннингтон часто упоминал о коллекции древностей, принадлежавшей его жене. Еще тогда мое любопытство было возбуждено его рассказами, и я решил познакомиться с этой леди и поглядеть на ее сокровища, если вернусь когда-нибудь в Ирландию... Другие события вытеснили эту мысль из моей головы.

А пока наши дела с Ладлоу продолжали оставаться всё в том же положении. Наши разговоры во время ежедневных регулярных встреч касались только общих вопросов, и хотя он следил за тем, чтобы я набирался как можно больше полезных знаний, он никогда не позволял мне приоткрыть ту завесу, которую мне больше всего хотелось приподнять.

Наконец наступила новая неделя, но мистер Ладлоу сказал, что по состоянию здоровья миссис Беннингтон требуется недолгое пребывание в деревне и что он сам предложил составить ей компанию. Их отсутствие продлится около двух недель, а после этого я должен быть готов к тому, чтобы представиться ей.

Для моего нетерпения эта отсрочка была очень неожиданным и неприятным испытанием. Время, которое мне предстояло провести в одиночестве, могло бы пролететь быстро, и я мог бы провести его достаточно приятно, если бы не находился в подвешенном состоянии. Книги, до которых я был большой любитель, доставляли мне много радости и были моими постоянными спутниками, а Ладлоу, для того, чтобы скрасить мне дни ожидания, разрешил пользоваться его шкафом, где хранились самые редкие и ценные книги.

Все источники моих развлечений, как благодаря моим склонностям, так и по необходимости, находились в пределах нашего дома. По-видимому, мистера Ладлоу никто не навещал, и хотя он часто бывал в отъезде и жили мы порознь, он никогда не предлагал познакомить меня со своими друзьями, за исключением миссис Беннингтон. Я был слишком обязан ему, чтобы просить о каких-то новых одолжениях, и сказать по правде, мне для счастья совсем не требовалось еще чье-то общество. В какой-то мере мой характер сложился под влиянием того дара, которым я обладал. Поскольку его ценность заключалась в его полной секретности, а предостережения Ладлоу убедили меня в необходимости быть осторожным и осмотрительным в отношениях с людьми, я постепенно стал скрытным, неразговорчивым и малообщительным. Друзья мне были не нужны.

Пребывая в таком душевном состоянии, я принялся изучать новые книги, которые стояли в личном шкафу Ладлоу. Было бы странно, думал я, если бы любимые книги Ладлоу не раскрыли какие-то черты его характера. Если тебе известны любимые книги человека, которые он постоянно перечитывает, то они могут пролить свет на его тайные мысли, и хотя Ладлоу не доверил бы мне эти книги, если бы считал, что они могут разоблачить его больше, чем ему хотелось, возможно, я сумею извлечь из них больше, чем он думал. Вам судить, был ли я прав в своих предположениях.

Книги, составлявшие эту небольшую библиотеку, были, главным образом, описаниями путешествий и походов миссионеров шестнадцатого и семнадцатого веков. Вдобавок к этому, там было несколько книг, посвященных политической экономии и законодательству. Авторы этих книг развлекали себя тем, что сводили свои теории к практике и рисовали воображаемые картины жизни народов и республик, чьи обычаи или систему управления почитали образцом совершенства. О некоторых из них я когда-то слышал, а о некоторых не ведал вовсе. Очевидно, что «Республику» Аристотеля, политические романы Томаса Мора, произведения Харрингтона и Юма Ладлоу перечитывал много раз, и не скупился на заметки на полях. Казалось, в произведениях этих писателей он не находил ничего, кроме неправильных мнений и бессмыслиц, и делал свои заметки только для того, чтобы указать на необоснованность их принципов и ошибочность выводов... Стиль этих заметок был мне уже знаком. Я не нашёл в них ничего нового, ничего, что отличалось бы от характера тех мыслей, которыми Ладлоу обычно делился в разговорах со мной.

После того, как я пересмотрел печатные книги, я наконец наткнулся на маленький атлас, из которого, конечно же, не рассчитывал получить никаких новых сведений о том предмете, который меня так сильно интересовал. Карты в этом атласе были нарисованы пером. Ни в одной из них не было ничего примечательного, насколько я как дилетант в географии мог понять, пока я не добрался до самого конца. Там я увидел карту, которую никогда не видел прежде. Она была крупного масштаба, и на ней были изображены два острова, в которых можно было заметить отдалённое сходство — по крайней мере, в их относительных пропорциях — с Великобританией и Ирландией. По размерам они сильно отличались друг от друга, но определить их размер было невозможно, поскольку масштаб не был указан. Судя по большому количеству подразделений и по обозначениям, которые, очевидно, отмечали поселения и большие города, я мог заключить, что страна, изображенная на карте, была, по меньшей мере, тех же размеров, что и Британские острова. Было видно, что карта недорисована, так как на ней не было наименований.

Я уже говорил, что мои познания географии были далеки от совершенства. Однако, хотя я и не смог бы изобразить очертания какой-либо страны по памяти, все же я был способен узнать то, что видел на карте раньше, и понять, что ни одного такого большого острова на глобусе я не видел. Вы можете легко себе представить, как сильно было возбуждено мое любопытство и как были взбудоражены все мои чувства при виде этой карты. Поскольку я подозревал, что многие намеки Ладлоу относились к стране, которая ему хорошо знакома, я был склонен думать, что вижу на карте именно эту страну.

Пытаясь найти ключ к тайне, я тщательно исследовал все остальные карты в атласе. На карте восточного полушария я вскоре обнаружил очертания островов, подобных тем, о которых я говорил, хотя они и были меньших размеров.

Хорошо известно, что европейцам знакома едва ли половина земного шара. От Южного полюса до экватора исследована лишь небольшая часть Южной Африки и Южной Америки. Огромное пространство, на котором смогла бы разместиться вся Северная Америка, мы, по нашему невежеству, считаем занятым только океаном. На картах Ладлоу здесь также не было изображено ничего, кроме океана, за исключением одного места, где пересекались поперечная линия Южного тропика и 150 градус восточной долготы. Вот здесь-то и располагались острова Ладлоу, хотя рядом с ними не было ни названия, ни какой-либо подписи.

Мне не надо было говорить, что в этом месте никогда не ступала нога европейца, который бы опубликовал заметки о нём. Зачем было Ладлоу изображать здесь обитаемый остров? Почему он изобразил лишь очертания берегов, наметил линии рек, обозначил города и деревни, не написав их названий?

Как только Ладлоу уехал, я открыл шкаф и рылся в книгах до самой ночи. К этому времени я перевернул каждую книгу и почти каждый листок в его небольшой библиотеке и не открывал потом шкаф почти до самого его приезда. А пока я предавался размышлениям об этом удивительном случае. Хотел ли Ладлоу, чтобы я увидел этот атлас? На этих полках он был единственной рукописной книгой, и лежал он внизу, под несколькими другими книгами, и с первого взгляда его трудно было обнаружить. Была ли это оплошность со стороны Ладлоу, или он сознательно старался якобы случайно направить мое любопытство в определенное русло? В любом случае, как мне вести себя дальше? Следует мне сделать вид, что я не видел этого атласа или же нет? После того, как я заглянул в него впервые, я положил его точно на прежнее место. Я подумал, что так будет лучше, и снова открыл шкаф, чтобы посмотреть, все ли там по-прежнему... Как же я встревожился и растерялся, когда увидел, что атласа на полке нет. В такой краже, исходя из характера украденного, нельзя было обвинить слуг или домочадцев, и кроме того, шкаф всегда был заперт на замок, а ключ лежал у меня в кармане. После нескольких минут раздумья у меня зародилось одно подозрение, которое вскоре перешло в уверенность, после того, как я расспросил экономку. Она рассказала, что Ладлоу вернулся, по-видимому, в большой спешке вечером того дня, когда уехал в свое путешествие, сразу после того, как я ушёл из дому, и прошел в комнату, где стоял шкаф с книгами, а через несколько минут вышел оттуда и снова уехал. Она также сообщила, что он задал ей несколько вопросов относительно меня. Она ответила ему, что не видела меня, и предположила, что меня весь день не было дома. Было ясно, что Ладлоу вернулся с единственной целью убрать атлас подальше с моих глаз. Но если у него есть запасной ключ к этой двери, что может помешать ему иметь запасные ключи и к остальным дверям в доме?