* Случай, симптомы которого полностью соответствуют этому случаю, описан в одном из «Журналов Флоренции». Также смотри описание подобных случаев у г. г. Мерий и Мюрер в «Медицинском журнале» за февраль и май 1783 г. Исследования Маффеи и Монтаны пролили некоторый свет на этот предмет.

ГЛАВА III

Потрясение, которое пришлось пережить моей матери в связи с этим несчастьем, стало причиной болезни, которая через несколько месяцев свела ее в могилу. В это время я и мой брат были маленькими детьми, и мы остались сиротами. Собственность, оставшуюся нам от наших родителей, нельзя было назвать незначительной. Она была вверена надежным рукам, до тех пор пока мы не достигли надлежащего возраста. А тем временем нашим воспитанием занималась наша незамужняя тетушка, жившая в городе; ее нежность в скором времени заставила нас меньше тосковать о матери.

Последующие годы нашей жизни были спокойными и счастливыми. Нам мало досаждали заботы и тревоги, связанные с детским возрастом. Снисходительный и уступчивый нрав нашей тетушки сочетался с решительным и твердым характером. Она редко ударялась в крайности и не бывала то чересчур строгой, то чересчур ласковой. Нашим удовольствиям никто не ставил неразумных ограничений. Нас обучали всему полезному и нужному, и нас миновала опасная необходимость обучаться в колледжах и школах, где действовала система подкупов и тиранства.

Нашими товарищами были, в основном, дети соседей. Между моим братом и одной из соседских девочек быстро завязались самые нежные взаимоотношения. Ее звали Кэтрин Плейел. Она была богата, красива и умудрялась сочетать в себе очаровательную мягкость с бьющей через край живостью. Казалось, та нить, которая связывала ее с моим братом, была причиной тому, что я стала любить ее еще больше, и она возвращала мне эту любовь с лихвой. Все способствовало возникновению и укреплению нашей дружбы. Мы были одного пола и одного возраста. Мы жили на виду друг у друга. Мы обладали очень похожими характерами, и наши наставники не только давали нам одинаковые задания, но и разрешали выполнять их вместе.

С каждым днем наш тройственный союз становился все крепче. Постепенно мы отдалились от других детей, и каждая минута нашей жизни, проведенная друг без друга, казалась нам скучной. Возмужание брата не внесло никаких перемен в наши отношения. Было решено, что он будет заниматься сельским хозяйством. Доход освобождал его от необходимости самому работать на земле. Его задача заключалась в том, чтобы только надзирать за этой работой. Знания, которые требовались для этого, носили скорее теоретический характер, и его участие в делах ограничивалось случайными проверками или кабинетными занятиями. Внимание, которое он уделял сему предмету, не удерживало его вдали от нас надолго, и сказывалось это лишь в том, что мы только еще нетерпеливей хотели увидеться друг с другом. Наши занятия, наши прогулки и музыкальные развлечения редко обходились без участия всех троих.

Легко было заметить, что Кэтрин и мой брат созданы друг для друга. Взаимное чувство быстро преодолело те преграды, которые крайняя молодость ставила на их пути; были произнесены или исторгнуты обоюдные признания, и свадьба была отложена только до тех пор, пока мой брат не достигнет совершеннолетия. Два оставшихся года были заполнены постоянными полезными занятиями.

О, мой брат! Однако, цель, которую я себе поставила, дает мне силы с твердостью продолжать мой рассказ. Счастье тех дней не было омрачено никакими недобрыми предчувствиями. Будущее, как и настоящее, казалось безмятежным. Можно было подумать, что грядущее таит в себе только новые радости. Я не намереваюсь останавливаться на предшествующих событиях долее, чем требует необходимость, чтобы показать или объяснить те важные события, которые произошли после. Наконец, настал день свадьбы. Мой брат вступил в права владения домом, в котором родился, и там была торжественно отпразднована эта долгожданная свадьба.

Собственность моего отца была поровну разделена между мною и братом. Я теперь жила в уютном доме, расположенном на берегу реки, в трех четвертях мили от дома моего брата. Это место называлось по имени своего первого владельца Меттингеном. Я едва ли могла бы объяснить свой отказ жить вместе с братом, если бы у меня не было склонности растягивать свои удовольствия. Своевременно проявленное самоотречение способно усилить наше удовольствие. Кроме того, я жаждала распоряжаться своими деньгами и вести хозяйство по собственному усмотрению. Близость расстояния позволяла нам обмениваться визитами так часто, как нам хотелось. Прогулка от одного дома к другому была только приятной прелюдией к нашим встречам. Я нередко навещала их, а они были такими же частыми гостями в моем доме.

Наше воспитание не было подчинено никаким определенным религиозным правилам. Мы были предоставлены собственному разумению и тем случайным впечатлениям, которые могли получить от окружавшего нас общества. Наклонности моей подруги, так же, как мои собственные, не понуждали нас сильно беспокоиться по этому поводу. Не следует думать, что мы были не религиозны, но для нас религия была сплавом прекрасных чувств, согретых созерцанием нашего счастья и величия окружающей природы. Мы не искали основы для нашей веры, не взвешивали доказательств и не анализировали убеждений. Наша религиозность была смешанным и легковесным чувством, о котором мы редко говорили, которого усердно не искали и которое бережно не хранили. Посреди повседневных радостей настоящего мы не думали о будущем. Религия дорога нам как утешение в несчастье. Но несчастье было ещё далеко от нас; его целью пока было только увеличить нашу радость, которая вовсе не нуждалась в этом, так как мы имели все, что желали.

Характер моего брата был несколько иным. Его манера вести себя отличалась серьезностью, значительностью и сосредоточенностью. Я бы не сказала, что этим он был обязан более возвышенному образу мыслей. На его взгляд, человеческая жизнь состояла из переменчивых величин, а принципы долга обнаружить было нелегко. Будущее, будь то предшествующее смерти или последующее за нею, требовало подготовки и заботы. Этого мы не могли отрицать, но брата отличала от нас склонность постоянно размышлять над этими истинами. Картины, которые рисовались нашему воображению, были беспечными и веселыми, но ему они рисовались совсем в других тонах. Они не вызывали у него страха или печали, но накладывали на его манеру вести себя отпечаток некоего провидчества и сдержанности. В основном, это проявлялось в выражении его лица и в интонациях голоса. И лицо его, и голос свидетельствовали о том, что он охвачен какой-то меланхолией. Едва ли я видела когда-нибудь, как он смеётся. Необузданное веселье своих собеседников он встречал лишь улыбкой, но в остальном его поведение не отличалось от нашего.

Он принимал участие в наших занятиях и забавах с неменьшим пылом, чем мы сами, но его рвение носило иной характер. Разница в наших темпераментах никогда не становилась причиной для раздоров, и вряд ли поводом для сожалений. Она вносила разнообразие в наши отношения, но не омрачала и не портила их. Она удерживала нас от застоя в наших отношениях. Человеку необходима некоторая доля волнений и переживаний. В своих занятиях мой брат выбирал более трудные и тернистые пути. Он был очень сведущ в области истории религиозных верований и прилагал все усилия к тому, чтобы удостовериться в их истинности. Он считал, что обязан проверить ту почву, на которой зиждется его вера, что ему необходимо установить связи между побудительными мотивами и поступками людей и выработать критерий, по которому можно было бы судить о достоинствах, свойствах и качествах каждого доказательства в пользу той или иной религии.

Здесь проявилось его явное сходство с нашим отцом: в их понимании важности некоторых вещей и в том, под каким углом зрения они привыкли смотреть на человеческую жизнь. Характеры их были схожими, но ум моего брата был обогащен научными и литературными познаниями.

Храм на скале больше не служил своему прежнему предназначению. У одного итальянского искателя счастья, который ошибочно полагал, что сможет найти в Америке применение своим талантам, а также рынок сбыта для своих скульптур, мой брат купил бюст Цицерона. Итальянец заявил, что скопировал его с античной статуи, выкопанной им собственноручно в окрестностях Модены. О правдивости этого заявления мы никак не могли судить, но мраморный бюст был чистый и гладкий, и мы были довольны тем, что можем наслаждаться его созерцанием, не дожидаясь одобрения знатоков. Мы наняли того же мастера, чтобы он вытесал для бюста постамент из камня, принесенного из соседнего карьера. Постамент поместили в храме, а на него поставили бюст. Напротив него стоял клавесин, укрытый от непогоды временным навесом. Это было наше излюбленное место отдыха в летние вечера. Здесь мы пели, вели беседы, читали, иногда ужинали. С этим местом у меня связаны самые радостные и трогательные воспоминания. Здесь происходили репетиции музыкальных и поэтических произведений нашего деда. Здесь дети моего брата приобретали начатки знаний; здесь мы беседовали тысячи раз, и наши беседы были такими интересными и полезными; здесь мы обычно полностью раскрывали свои дружеские привязанности и здесь проливали слезы искреннего сочувствия.

Мой брат был неутомим в ученье. Авторы, чьи произведения мы изучали, были многочисленны, но более прочих он почитал Цицерона. Он никогда не уставал учить наизусть и читать вслух его произведения. Просто знать их ему казалось недостаточно. Он старался найти самые верные жесты и интонации, с которыми следовало читать эти произведения. Он стремился найти верную схему произношения латинских слов и приспособить ее к чтению вслух произведений своего любимого автора. Его любимым занятием было украшать свое ораторское искусство подходящей жестикуляцией и выразительной дикцией.

Не удовлетворяясь достигнутым, он прилежно старался найти и восстановить первоначальные тексты во всей их первозданной чистоте. Для этого он собрал все издания произведений Цицерона вместе с комментариями, какие только мог раздобыть, и месяцами скрупулезно изучал и сравнивал их. Он не получал большего удовольствия, чем когда ему удавалось сделать какое-нибудь открытие в этой области.

С появлением Генри Плейела, единственного брата моей подруги, его страсть к римскому ораторскому искусству получила поддержку и поощрение со стороны человека, обладавшего сходными вкусами. Этот молодой человек провел несколько лет в Европе. Он уехал, когда мы были еще детьми, а теперь вернулся, чтобы жить вместе с нами.

Благодаря появлению нового члена, наш кружок очень оживился. Он внес в нашу жизнь много нового. Его веселье порой доходило почти до неистовства, но когда обстоятельства этого требовали, он был способен вести себя вполне серьезно. Он обладал острым умом и проницательностью, но был склонен во всем искать повод для веселья. Его выдумки были живыми и забавными, а его память вкупе с его изобретательностью, как он сам в этом признавался, служила неиссякаемым источником при устройстве всяких развлечений.

Его дом находился на таком же расстоянии от города, что и наши дома, только он жил внизу, а мы наверху, и редкий день обходился без того, чтобы он не порадовал нас своим визитом. Плейел и мой брат питали одинаковую страсть к латинским авторам, и Плейел не отставал от своего друга в изучении истории религии и метафизики. Однако, во многом их убеждения были противоположными. Там, где один находил подтверждение правоты своей веры, другой усматривал лишь повод для сомнений. Мой брат полагал, что следует опираться на свои нравственные потребности и идеи кальвинизма. Плейел был поборником свободы разума и считал, что следует руководствоваться только этим принципом. Между ними часто возникали споры, но поскольку они велись столь же искренно и доброжелательно, сколь искусно, мы всегда слушали их с жадностью и пользой для себя.

Плейел, как и мы, был любителем поэзии и музыки. Теперь наши концерты включали в себя игру на двух скрипках и клавесине и пение на три голоса. Мы часто думали о том,

насколько наше счастье зависит от тех, кто нас окружает. Без этого нового друга, хотя до его приезда мы не ощущали его отсутствия, теперь нельзя было обойтись. Если бы он уехал, у нас возникло бы чувство пустоты, которую ничто не могло заполнить, и мы бы горько сожалели об этом. Даже мой брат, чьи воззрения подвергались таким нападкам и чье поклонение божественному Цицерону оспаривалось, был покорён своим новым другом и при появлении Плейела на время отбрасывал свою привычную серьёзность.

ГЛАВА IV

С тех пор, как мой брат женился, прошло шесть ничем не омраченных, счастливых лет. Отзвуки войны доходили и до нас, но они были так далеки, что мы радовались жизни ещё больше от того, что могли сравнить свое положение с положением других людей. С одной стороны — индейцы были оттеснены, с другой — была завоевана Канада. Революции и войны, хотя и несли беды тем, кто подвергался их ужасам, некоторым образом способствовали нашему счастливому существованию, поскольку возбуждали наше любопытство и предоставляли возможность показать свой патриотизм. Нежные чувства моего брата тешили четверо детей, трое из которых уже находились в таком возрасте, что могли отплатить своим поведением и успехами родителям за все те заботы, которые получили в младенчестве. Четвертым ребенком была очаровательная крошка, обещавшая во всём походить на мать и обладавшая отменным здоровьем. К ним же присоединилась прелестная четырнадцатилетняя девушка, которую мы любили больше, чем могли бы любить ее родители.

История ее матери была печальной. Она приехала из Англии, когда эта девушка была ещё ребенком, одна, без друзей и без денег. Очевидно, она уехала поспешно и тайком. Три года она прожила в одиночестве и горе под покровительством моей тетушки и умерла от тоски, причину которой, несмотря на все расспросы, так и не открыла. Ее поведение и манеры говорили о том, что она была не простого происхождения. Последние минуты ее жизни были спокойными, благодаря тому, что моя тётушка дала обещание оставить её дочь под своей опекой.