Грабитель, стоявший у кареты, еще не успел получить свою добычу, как с той стороны, откуда приехала карета, раздались громкие голоса. Мне было нетрудно, быстро топоча ногами, изобразить шум шагов нескольких людей. Грабители встревожились, и один из них сказал другим, чтобы они прислушались. Шум нарастал, и в следующую секунду грабители бросились бежать, но только после того, как прозвучал пистолетный выстрел. Целились ли они в кучера или в даму, я так и не узнал, поскольку выстрел испугал лошадей, и они понеслись вскачь.

Я и не надеялся поймать грабителей. Я не знал, в какую сторону они побежали и не попаду ли я к ним в руки... Эти соображения заставили меня подняться с места и уйти оттуда как можно скорее. Я добрался до дома цел и невредим.

Я уже говорил, что мои апартаменты были полностью отделены от апартаментов, которые занимал Ладлоу. Я мог вернуться к себе, никого не побеспокоив. Я поспешил к себе в комнату и был страшно удивлен, увидев там Ладлоу, сидящего у стола, на котором горела лампа.

Мое краткое замешательство было более сильным, чем у него. Увидев меня, он принял свой обычный вид и объяснил своё присутствие тем, что он хотел поговорить со мной об очень важных вещах и в этот поздний час ожидал найти меня в комнате. Вопреки ожиданиям, меня там не оказалось. Полагая, что я скоро вернусь, он остался ожидать моего прихода. Он ничего не сказал по поводу моего отсутствия и не проявил никакого желания узнать о его причине, но сразу перешел к тому делу, которое привело его сюда. Вот что он мне сказал:

«У тебя нет ничего, что считалось бы по закону твоим. Справедливость даёт тебе право получать материальную поддержку от тех, кто в состоянии ее оказать, но мало найдется людей, согласных признать это твоё право или потратить на тебя хотя бы ничтожную часть своего богатства. Было бы неправедным отнять у них силой то, что они не хотят отдать добровольно. Так что же делать?

Тебе, для того, чтобы жить, необходимо иметь какую-то собственность. Это позволит тебе удовлетворять потребности других людей. Дать человеку пищу, одежду, кров означает дать ему возможность жить, лишить его соблазнов, предоставить ему простор для проявления добродетелей и даровать счастье. Как же приобрести собственность?

Ты можешь заработать ее своей головой или своими руками. Ты можешь вязать чулки или писать стихи, но все это медленные и жалкие способы. Эта овчинка выделки не стоит, и я даже не стану трудиться и убеждать тебя заняться этим. Я найду другой праведный способ удовлетворить твои потребности.

Но зависимое положение всегда ненадежно. Расточать благодеяния куда более благородно, чем зависеть от них. Без всякого сомнения, тебе хотелось бы приобрести достаток и жить в богатстве, но получить их по закону а не по воле благодетеля... »

Ладлоу помолчал, как бы ожидая, чтобы я согласился с его словами. Я охотно выразил согласие и желание использовать любые честные способы для достижения этой цели. Тогда он снова заговорил:

«Помимо работы, насилия или обмана, существует множество различных способов. Надо выбрать самый простой из тех, что доступен для тебя. Иногда бывает так, что самый простой способ находится прямо под руками. Ежегодный доход в несколько тысяч, большой дом в городе и еще один в Килдаре, старые и преданные слуги, прекрасная мебель — хотел бы ты получить все это?»

Я ответил, что такой подарок можно получить только на каких-то определенных условиях, и я не могу ответить на его вопрос, пока не буду знать, каковы эти условия.

«Единственное условие — твое согласие принять все это. Если ты согласишься, от тебя не потребуется даже намека на благодарность, Наоборот, приняв этот дар, ты окажешь величайшее благодеяние другому человеку. »

«Я не понимаю вас. Конечно же, я буду должен что-то отдать взамен. »

«Ровно ничего. Может показаться странным, что ты станешь обладателем такой крупной собственности без всяких условий, что от тебя не потребуют ни благодарности, ни каких-либо услуг. Закон также не налагает на этот дар никаких ограничений, во всяком случае, на тебя, но не на то несчастное создание, которое отдаст его тебе. Это существо лишится не только собственности, но и свободы. Принимая эту собственность, ты должен быть готов исполнять обязанности прежнего владельца. Они неотделимы друг от друга.

Необходимо поставить тебя в известность об истинном содержании и размерах этого дара. Поэтому тебе следует знать, что вместе с правом на эту собственность ты получаешь абсолютную власть над свободой и личностью того существа, которое сейчас владеет этой собственностью. Это существо должно стать твоим домашним рабом и подчиняться всем твоим капризам.

Твое счастье, что только от тебя будет зависеть, как и в какой степени ты будешь проявлять свою власть... Ты можешь либо воздержаться и не злоупотреблять ею, либо использовать ее на благо своего раба. Поэтому, хотя эта власть может оказаться пагубной для него, она в некотором смысле только увеличит ценность дара для тебя.

Покорность и преданность этого существа будут особенно заметны в одном случае. Его долг будет состоять в том, чтобы беспрекословно исполнять твою волю. Все силы этого существа должны быть отданы тебе, но между вами будут и такие отношения, которые позволят тебе доставить ему удовольствие... Это сексуальные отношения. Твой раб это женщина, и договор, по которому она сама и ее собственность переходят к тебе, это... брак. »

Мое знание Ладлоу, его принципов, его образа мыслей должно было бы помешать мне испытать то изумление, которое я почувствовал, когда он закончил свою речь. Я знал, что он считает существующий институт брака видом рабства, договором, условия которого неравны и несправедливы. Когда мое удивление прошло, я принялся обдумывать его предложение. Немного подумав, я сказал:

«Как закон, так и обычай накладывают обязательства на тех, кто вступает в брак, при этом, хотя основная их тяжесть ложится на плечи женщины, для мужчины они также нелегки. Их тяжесть не всегда одинакова, она зависит от многих обстоятельств, в особенности от личных и умственных качеств самой женщины.

Я не уверен, что охотно приму собственность и женщину, отягощенную годами, порабощенную порочными привычками и одержимую дьявольской страстью, тогда как молодость, красоту и нежность я бы принял ради них самих, без всякого богатства.

Что же касается клятвы перед алтарем, то думаю, она не заставит меня быть несправедливым. Я не буду требовать от своей супруги ни преданности, ни любви. Их ценность, и не только ценность, но и само существование любви заключаются в их непосредственности. Обещание любить друг друга скорее способно ослабить, чем укрепить связь между людьми.

Для меня возраст иллюзий уже миновал. Я не вступлю в брак до тех пор, пока не найду женщину, чьи физические и нравственные качества не будут способствовать нашей взаимной привязанности. Я буду выбирать с открытыми глазами и судить беспристрастно, и на помощь свободному и обдуманному выбору придет привычка.

Я не стану привередничать. Я не жду да и, пожалуй, не хочу, чтобы моя супруга во многом походила на меня. Наши взгляды и наши желания не могут во всем совпадать. Покуда женщин формирует их воспитание, а само воспитание остается таким, как сейчас, что мы можем надеяться от них получить, кроме нежного сердца и неразвитого ума?

Каковы же характер, возраст и личные качества дамы, о которой вы говорили? И каковы мои надежды на успех у неё?»

Ладлоу ответил:

«Я сказал, что она богата. Она вдова и получила состояние, благодаря щедрости мужа, который был весьма богатым торговцем. Он умер в Испании, когда ездил туда по коммерческим делам. Ты его знаешь. В своих письмах из Испании ты часто упоминал о нем. Короче говоря, она вдова Беннингтона, которого ты встречал в Барселоне. Она еще молода и обладает многими женскими прелестями. У нее живой нрав, она женщина доверчивая и очень преданная. Таким характером тебе легко будет управлять, и я предоставляю тебе возможность самому судить о целесообразности союза с ней.

Я прихожусь ей родственником, и она относится ко мне с необыкновенным почтением. Мои рекомендации могут сослужить тебе хорошую службу, и она примет их к сведению.

Я буду с тобой откровенен. Будет справедливо, если ты узнаешь все о подоплеке этого предложения. Выгоды положения, богатство, независимость, о которых я уже говорил и которые ты приобретешь, благодаря этому браку, являются важными и ценными преимуществами, но они не являются единственными. Облагодетельствовать тебя подобным образом — не в одном этом моя цель.

Нет. Отныне мое отношение к тебе будет определяться одним принципом. Я буду видеть в тебе человека, который проходит стадию проверки или ученичества, человека, чьи искренность и мужество подвергаются испытанию. Брак, который я тебе предлагаю, желателен еще и потому, что, благодаря ему, ты станешь независимым от меня. Твоя бедность может заставить тебя принять предложения, которые не принесут тебе удачи. Этого может не произойти, если ты будешь богат и независим. Любовь — это одно из самых сильных человеческих чувств, она сродни мании. На стойкость мужчины, который не уступает женской нежности и не поддаётся на женские уговоры, можно положиться. Но человеку, стойкость которого не прошла это испытание, мы не можем довериться.

Эта женщина — очаровательная фанатичка. Она выйдет замуж только за того, кого страстно полюбит. Ее власть над сердцем того, кто полюбит ее, будет почти безграничной. Совершенно очевидно, что она станет стремиться вмешиваться в твои дела и выпытывать твои мысли, а потом старательно их анализировать, и, принимая во внимание ее постоянное общение с тобой днем и ночью, ее наблюдательность и страстное желание угодить тебе, ее любопытство, находчивость и проницательность, можно сказать, что у нее для этого будет немало способов. Следовательно, опасность будет грозить тебе постоянно. Твоя стойкость будет постоянно подвергаться проверке, и тебе придется постоянно быть на чеку.

Увы! Чья душа сможет это вынести! Как я могу убедить себя в том, что у тебя хватит на это сил? Я разрываюсь между страхом и надеждой. Многие поддались слабости, погибли сами и увлекли за собой виновницу своей гибели, но некоторые преодолели все эти опасности и соблазны, благодаря неослабной силе своего духа, и награда их была велика, какою ей и подобает быть.

Но конечно, ты знаешь, в чем кроется опасность для тебя. Мне нет нужды вновь напоминать о последствиях предательства, о неумолимости твоих судей, о постоянном и тщательном наблюдении за твоими самыми тайными и самыми обычными поступками.

Разумеется, ты волен поступать, как тебе хочется. Ты можешь увидеться с этой женщиной, а можешь и не встречаться с ней. Твой священный долг и твой высший интерес заключаются в осторожности, рассудительности и предусмотрительности».

Замечание Ладлоу по поводу соблазнительности женских чар, необходимости сохранять от женщин в тайне всё то, что им хочется узнать и ради чего они пускают в ход самое мощное оружие из своего арсенала: слезы и мольбы, лесть и угрозы — знакомое всем мужчинам, — не произвело на меня большого впечатления, потому что у меня не было подобного опыта. Я никогда не испытывал к женщинам ни духовного, ни умственного влечения. Мои мысли и желания всегда влекли меня к иному, и постепенно у меня стало складываться скептическое отношение к тому, что называют любовью. К моему стыду и сожалению, я должен признаться, что привык считать физическую, чувственную связь между мужчиной и женщиной объективной реальностью, а всё интеллектуальное, духовное и высокое, что сопутствует ей, — пустыми мечтами. Кроме того, сказал я себе, я еще не приобщился к тайне, сохранности которой придают так много значения, и я волен выбирать. Если с течением времени я замечу какую-либо опасность со стороны миссис Беннингтон, разве я не смогу отказаться или, по крайней мере, повременить? Ладлоу, с его откровенностью и добрым расположением ко мне, скорее одобрит, чем осудит мою неуверенность в себе. В конце концов, я решил взглянуть на эту леди.

Как уже было сказано, она была вдовой Беннингтона, того самого, с которым я встречался в Испании. Он был английским купцом, жившим в Барселоне. Меня ему рекомендовал в своих письмах Ладлоу, и через него я получал полагающиеся мне деньги... Мы часто с ним встречались, и между нами установились довольно близкие отношения, поэтому я хорошо знал его. От разных людей я слыхал, что его жена по своему происхождению была намного выше его и обладала собственным крупным состоянием и что они расстались из-за несходства характеров и взглядов. Она вышла за него по любви и всё ещё любила его: виновником их разлуки был он, а не она. По словам Ладлоу, она была весьма религиозна, а он вовсе не был религиозен, и вероятно, это стало причиной их разлада. И в самом деле, по случайным и отрывочным намекам Беннингтона, особенно в конце его жизни, я уже начал догадываться об этом... Я подумал о том, что кое-какие сведения, почерпнутые во время знакомства с ее мужем, теперь мне пригодятся.

Я с волнением ждал случая рассказать Ладлоу о моем решении. В день нашего последнего разговора он ненадолго уехал из города, намереваясь вернуться к вечеру, но отсутствовал уже несколько дней. Как только он вернулся, я поспешил рассказать ему о своем решении.

«Ты как следует все обдумал? — спросил он. — Будь уверен, дело это чрезвычайно важное. Та минута, когда ты встретишься с этой женщиной, решит твою судьбу. Даже если оставить в стороне предмет нашего последнего разговора, то впечатление, которое ты произведешь на нее, будет иметь большое значение для твоего счастья, поскольку, хотя ты сам не сможешь не влюбиться в нее, еще неизвестно, ответит ли она на твои чувства. Конечно, многое будет зависеть от твоего упорства и твоей ловкости, но у тебя будет множество препятствий, возможно, непреодолимых, и особенно трудно будет преодолеть ее верность памяти покойного мужа. Что же касается до ее набожности, то она в некоторых отношениях сродни разгоряченному воображению, и скорее будет на руку пылкому и искусному любовнику, чем послужит ему помехой. »