Ладлоу ответил, что его решения бывают слишком серьезными, чтобы он мог их поспешно принимать или поспешно от них отказываться. То положение, о котором он говорил, настолько высоко, что его можно достичь лишь с помощью многолетнего усердного труда, и это целиком зависит от меня. По крайней мере так было с людьми, обладающими обычным складом ума, меня же, возможно, следует считать исключением, и я в состоянии в несколько месяцев усвоить то, на что иным потребовалось полжизни.

Человек, продолжал Ладлоу, является рабом привычки. Убеди его сегодня, что долг зовет идти прямо вперед, он пойдёт вперед, но с каждым шагом его вера будет ослабевать, привычка возьмет свое, и завтра он повернет назад или свернет в сторону.

Мы не знаем своих сил, пока не испробуем их. Добродетель, пока ее сохраняют по привычке, это мираж. Ты — человек, имеющий множество ложных представлений и легко поддающийся искушению. Серьезные занятия помогут тебе стать просвещенным человеком, а борьба с искушениями укрепит стойкость. До тех пор ты еще не будешь готов занять положение, которое облечет тебя божественными полномочиями и даст власть над огромным количеством людей.

Не полагайся на твердость своих принципов и не верь в свою неизменную честность. Всегда будь бдителен, всегда будь на чеку. Никогда не думай, что у тебя достаточно знания, и не ослабляй своей бдительности ни на минуту, потому что ты не знаешь, где тебя подстерегает опасность.

Я признавал справедливость его предостережений и охотно заверил его, что готов подвергнуться любому испытанию. Каковы же, спросил я, условия, от которых зависит, смогу ли я занять то положение, о котором он говорил? Нужно ли скрывать от меня суть этого положения и те обязанности, которое оно налагает?

Услышав эти вопросы, Ладлоу глубоко задумался, в таком глубоком раздумье мне видеть его еще не доводилось. После некоторого молчания, в котором чувствовалось замешательство, он ответил:

«Я не знаю, что и сказать. Я не требую от тебя никаких обещаний. Мы сейчас подошли к такому моменту, когда следует остановиться, оглядеться и предусмотреть все последствия наших дальнейших шагов. Есть люди, которые объединились для достижения некой цели. Ты можешь присоединиться к ним, если захочешь. Среди условий их союза существует требование соблюдать тайну и хранить верность этому союзу.

От соблюдения этих условий зависит существование их союза: о том, что он есть, известно им одним. Эту тайну следует оберегать всеми силами. Когда я рассказываю тебе о них, я в некоторой степени выдаю тайну, но все же ты остаешься в неведении относительно целей этого союза и не знаешь никого из его членов, кроме меня. Такое разоблачение не представляет опасности, но все же и этого делать не следует. Тебе дозволено так много узнать только потому, что этого нельзя избежать. Члены братства смертны, и их место должны занимать живые. Необходимо учить и подготавливать новых кандидатов, но они всегда вольны уйти. Они должны быть согласны с теми требованиями, которые предъявляет к ним братство, иначе они не подходят. Если они отказываются, на них возлагается только одна обязанность: они должны свято хранить тайну. Они не должны давать каких-либо обещаний. Они должны обдумать все последствия своего шага и сделать свободный выбор, но они должны также помнить о том, что среди возможных последствий может быть и смерть.

Их смерть — это не месть. Палач скажет, что тот, кто проговорился единожды, может проговориться еще раз, поэтому предатель должен умереть. И ему не следует утешать себя мыслью о том, что о его предательстве никто не узнает. Скрыть этот грех от братства не в силах человека. Редко случается так, что стремление человека раскрыть тайну братства не бывает обнаружено еще до того, как он сделает это, и его смерть обычно предшествует разоблачению тайны.

Знай же, что тебя ожидает. То, что я говорю сейчас или буду говорить впоследствии, я повторять не стану. Пусть у тебя не останется и тени сомнения относительно того, стоит ли хранить эту тайну. Всегда найдется пара глаз, которые подметят твое сомнение, пусть даже скрытое в глубине твоего сердца, и тогда твоя жизнь тут же будет принесена в жертву.

На сегодня хватит об этом. Подумай хорошенько о том обязательстве, которое ты уже взял на себя. Взвесь свои силы и постарайся не брать на себя такого, чего ты не в состоянии выполнить. Ты всегда будешь волен уйти. Даже после того, как станешь членом нашего братства, ты сможешь передумать и отказаться, но пока ты жив, ты будешь обязан хранить его тайну.

Мы вовсе не стремимся кого-то убить или причинить кому-то страдания, но нами руководит простой расчет. Убийство отвратительно, но жизнь предателя породит больше зла, чем его смерть. Стало быть, мы выбираем смерть, и наши способы быстры и надежны. Ты мне нравишься. Первым моим побуждением было желание убедить тебя не стремиться узнать больше. Твоя голова будет полна всяких идей, твои руки постоянно будут заняты трудом ради достижения цели, которая неизвестна никому, кроме членов братства. Поверь мне, — тому, кто уже прошел это испытание, — что по сравнению с этой задачей — задачей хранить нерушимую тайну — все остальное просто. Недостаточно стать немым, недостаточно никогда не ослаблять свою наблюдательность и соблюдать осторожность. Если кто-то из посторонних догадается о том, чем ты занимаешься, несмотря на все твои старания скрыть свою деятельность, тебя ждет смерть, так же, как и того несчастного, чья злая судьба сведет его с тобой.

Но если сумеешь сохранить верность, награда твоя будет велика. Ибо за все свои труды и самопожертвование ты получишь полное воздаяние. До сих пор ты бродил во мраке, тогда же ты достигнешь сияющих и безмятежных высот. Лишь какое-то время ты будешь подвергаться искушению, и твой путь будет трудным. Через несколько лет тебе разрешат присоединиться к обществу посвященных, и вся остальная твоя жизнь будет протекать в радости, которую дарят мудрость и милосердие.

Подумай хорошенько над тем, что я сказал. Тщательно обдумай свои взгляды и побуждения и приготовься подвергнуть их многочисленным испытаниям и проверкам».

После этого Ладлоу заговорил о другом. Мне очень хотелось вернуться к прежней теме и узнать побольше обо всем, что касалось этого предмета, но он решительно пресекал мои попытки и настаивал на том, чтобы я как следует обдумал то, что уже было сказано. Я не замедлил последовать его совету. Мне было просто невмоготу думать о чем-нибудь другом.

До сих пор я не имел представления о том, что это за братство. Я мог лишь строить догадки, и на основании своих наблюдений я сумел придти лишь к одному выводу. Вспоминая слова и поступки Ладлоу, я чувствовал, что моё убеждение становится все сильнее. Я даже припомнил его намёки и двойной смысл его выражений, которые нетрудно было бы понять и уловить, если предположить, что в каком-то неизвестном уголке земного шара существует модель нового общества.

Мне не была до конца понятна идея необходимости соблюдать полную тайну, но вероятно, эта необходимость станет очевидной, когда я узнаю о связях, которые существуют между Европой и воображаемой колонией. Но как же мне поступить? Я был согласен соблюсти все условия. Может быть, я не буду согласен с целями этого братства, но я буду волен порвать с ним или не вступать в него. То, что я буду обязан хранить его тайну, несомненно, было разумным.

Казалось, Ладлоу скорее старался охладить, чем подогреть мой пыл. Он пресекал все мои попытки вновь заговорить на эту тему. Он говорил о тяготах того положения, которого я добиваюсь, о соблазне нарушить свой долг, которому я буду постоянно подвергаться, о неизбежной смерти, которая ждет меня в случае малейшего нарушения обета, о долгих годах ученичества, которые будут предшествовать тому времени, когда я буду готов стать членом этого конклава.

Иногда при мысли об таких трудностях я чувствовал, что моё мужество мне изменяет... Но разумеется, пыл превозмог мою слабость, и Ладлоу, наконец, объявил, что он готов помочь мне осуществить мое желание. Он сказал, что для этого необходимо поставить меня в известность еще об одном обязательстве, налагаемом на каждого вступающего в братство.

Прежде, чем любого из них сочтут достаточно подготовленным, члены братства должны его как следует узнать. Поэтому он обязан рассказать все о своей жизни и открыть все тайны своей души. Мне же следует сначала исповедаться Ладлоу, а потом я буду должен в определенное время рассказывать ему о каждой своей новой мысли, о каждом новом событии в моей жизни. Я должен быть с ним абсолютно откровенным и не иметь от него никаких тайн без исключений. За нарушение этого правила полагалось такое же наказание, как и за предыдущее. Существовали средства, при помощи которых можно было обнаружить малейшее отклонение от этого правила, и за этим неумолимо и неизбежно следовала мгновенная смерть. Если обязанность хранить тайну была уже тяжёлым испытанием, то обязанность быть откровенным в той степени, в какой это требовалось, была еще более трудной задачей, и мне понадобилось еще какое-то время для раздумья. В моей воле было повременить: мало того, чем больше времени у меня было бы на раздумье, тем лучше, но раз уж я ступил на этот путь, не в моей власти было сойти с него. После того, как я провозглашу о своем согласии проявлять такую откровенность, малейшая попытка утаить истину или слицемерить будет стоить мне жизни.

И в самом деле, над этим стоило призадуматься. До этих пор я был виновен в том, что не был откровенен со своим другом до конца. У нас с ним не было никакого официального соглашения, но между нами было нечто в роде молчаливой договоренности, по которой мне не следовало скрывать от него какие-либо важные обстоятельства моей жизни. Мысль об этом постоянно не давала мне покоя. Много раз по разным поводам я прибегал к использованию своих чревовещательных способностей, но в разговорах с Ладлоу не испытывал ни малейшего желания открыться ему. Мне нелегко объяснить причины, почему я скрывал это. В основном, мною владела сила привычки, но я также считал, что действенность этого инструмента зависит от сохранения тайны его существования. Рассказать кому-либо об этом секрете означало покончить с моим преимуществом перед остальными людьми: ведь не в моей власти было предусмотреть, скольким людям он станет известен.

С каждым днем мне становилось все труднее перешагнуть эту черту. Признаться в своей скрытности мне мешало чувство стыда. Характер наших отношений с Ладлоу был таков, что он счел бы мою скрытность непростительной, а мне не хотелось испытать на себе его гнев или презрение. Теперь же, когда я решил ступить на новую стезю, мне пришлось бы открыть свой секрет: он должен знать о моей тайне, самой важной для меня. Рассказав ему о том, что я утаивал от него прежде, я рисковал возбудить в нем гнев и подозрения. Эта мысль очень беспокоила меня.

Конечно, был один способ избежать всех этих затруднений, если только он не приведет меня к еще большим затруднениям. Я мог бы рассказать ему обо всем, кроме моей тайны, и продолжать хранить свой секрет. Но не подвергнусь ли я ужасному наказанию? Неужели никто и никогда не догадается о моем секрете и не сумеет его раскрыть?

Когда я размышлял о природе своего дара, который в человеке возможно лишь подозревать, поскольку узнать о нем можно только в том случае, если человек сам в нем сознается, я испытывал сильное искушение умолчать о нем.

Если бы я заявил, что обладаю таким свойством, большинство людей назвали бы меня лжецом. Мои слова сочли бы нелепой и дерзкой попыткой очистить себя от подозрений в сношениях с демонами или в служении врагу рода человеческого. Однако в данном случае такой опасности не было, поскольку Ладлоу отрицал сверхъестественное происхождение этих звуков.

На этот раз мое решение определила отнюдь не моя вера в святость любой истины. В этом отношении Ладлоу научил меня поступать всегда в соответствии с обстоятельствами. Если я могу достигнуть своей цели, не прибегая ко лжи, то следует придерживаться истины, если же нет, то ею можно пожертвовать без угрызений совести.

Тем не менее, в такой важный момент мне не следовало проявлять поспешность. Казалось, Ладлоу никоим образом не осуждал меня за эту отсрочку, он всегда хвалил меня за мою осторожность и предупреждал, чтобы я поступал обдуманно. В основном голова моя была занята мыслями об этом предмете, и посторонние занятия и развлечения редко отвлекали меня от них.

Однажды вечером, после того, как я целый день провёл у себя в комнате, я решил отдохнуть и прогуляться. В голове кружились воспоминания, по большей части связанные с жизнью в Испании. Я пошел по направлению к полям, погрузившись в воспоминания, и очнулся от них только тогда, когда прошёл несколько миль по дороге, ведущей к Миту. Уже приближалась ночь и стало темно, так как луна зашла. Я немного устал и к тому же ещё не решил, как мне поступать дальше. Я сел на поросшую травой скамью, стоявшую у дороги. Место, которое я выбрал, находилось в стороне от прохожих и было скрыто густой темнотой.

Прошло некоторое время, и я услышал шум приближающегося экипажа. Я увидел карету, запряженную шестеркой лошадей, кучера и форейтора, но не увидел огня, который освещал бы дорогу. Не успела карета миновать то место, где я сидел, как какой-то человек выскочил из-за живой изгороди на дорогу и ухватил передних лошадей за постромки. Еще один приказал кучеру остановиться и пригрозил прикончить его на месте, если он ослушается. Третий распахнул дверцу кареты и потребовал у седоков отдать их кошельки. До меня донесся крик ужаса, по которому я догадался, что в карете находилась женщина, которая охотно согласилась расстаться с деньгами, но сохранить себе жизнь.

Прогуливаться в окрестностях Дублина без оружия, особенно по ночам, всегда почиталось опасным. У меня были с собой обычные средства защиты. Мне очень хотелось спасти эту леди от опасности, но я не знал, как это сделать. У меня не хватило бы сил сразиться сразу с тремя разбойниками. После минутного колебания выход был найден, и я поспешил приступить к исполнению своего плана.