Мой друг высоко ценил откровенность. Ему нравилось наблюдать за тем, какое влияние она оказывает на счастье людей, и доказывать, что для усовершенствования человечества необходимо постоянное присутствие именно этой добродетели. Его рассуждения были великолепны и очень красиво построены. Найти в них изъяны было нелегкой задачей. То, что необходимо основой любой добродетели считать ее полезность, и мерять этой меркой все основные принципы, то, что ценность откровенности, как и всего остального в образе действий человека, состоит в стремлении к добру, и следовательно, правдивость не является первостепенной и врожденной добродетелью человека, то, что мой долг основывается на знании и предвидении образа действий других людей, а поскольку люди в действительности слабохарактерны и лживы, и беспристрастная оценка последствий откровенности может иногда возвести в долг лицемерие, — все это были истины, которые открылись мне не сразу. Когда же наступило прозрение, оно оказалось плодом объединенных трудов. Я не видел в поведении Ладлоу ничего, кроме доказательств его искренности и неизменного здравомыслия.

Способы, при помощи которых этому человеку удалось приспособить меня для своих целей, оказались успешными, возможно, благодаря тому, что я был молод и невежествен. Вероятно, я внушил вам преувеличенное представление о его ловкости и изворотливости. Об этом мне трудно судить. Ясно одно: ни время, ни размышления не уменьшали моего удивления перед глубиной его замыслов и той настойчивостью, с которой он следовал им. Пересказывая их подробно, я рискую наскучить вам, однако, только детальный рассказ может дать достаточно ясное представление о его хитрости и терпении.

Будет достаточно, если я расскажу, что по истечению некоторого времени, необходимого для подготовки к путешествию и приготовлений, нужных для того, чтобы поддерживать постоянную связь с Ладлоу, я отплыл в Барселону. Я всегда отличался бесконечным любопытством и был очень внимателен. Здесь же находилось обширное поле для применения всех моих сил, нашёл себе наставника в моей новой религии. Я прокрался в души священников и исповедников. Идальго и крестьянин, монах и прелат, аскетичный и сластолюбивый фанатик — все они подверглись моему изучению.

Главным предметом моего внимания были люди и то общество, в котором я вращался. Но я проявлял внимание и к неживой природе, а также часто раздумывал о прошедших временах. Если добродетель способна поддерживать здоровье в теле человека и доставлять высочайшее наслаждение всем органам чувств, увеличивать и улучшать наш умственный потенциал, то не было в мире более безупречной добродетели, чем та, которой обладал я. Если поступать в соответствии с понятиями о правильном, если создавать себе принципы, освободившись от всех предрассудков и эгоизма, означает иметь чистую совесть, то я мог по праву сказать, что она у меня была чиста.

Я не претендую на то, чтобы занять почетное место в ряду людей с высокими моральными принципами. Ваши понятия о долге во многом отличаются от моих. Если обман, который совершают систематически из любви к истине, и сладострастие, которое не компенсирует утрату здоровья, следует подвергнуть осуждению, то меня есть за что осуждать. И это, конечно, еще не все мои прегрешения. Я часто прибегал к обману там, где в этом не было необходимости, и мои чревовещательные способности также не пропадали втуне. То, что произошло с Вами, может в некоторой степени дать Вам представление о случаях, когда я использовал свои мистические способности. На самом деле, ни в одном из этих случаев не произошло ничего страшного, и по большей части, они являлись результатом хорошо подготовленного плана.

Перечислять их можно было бы бесконечно. Все эти случаи были задуманы для того, чтобы проявить свою власть: осмеять предрассудок, убедить скептиков, покончить с последними колебаниями нежной женской души, вкрасться в доверие к придворным и монахам.

Первый подобный случай произошел в монастыре Эскуриала. Некоторое время я пользовался гостеприимством этого братства, предоставившем в мое распоряжение келью в этом величественном и угрюмом здании. В основном, меня привлекли туда сокровища арабской литературы, хранившиеся там под надзором образованного маронита из Ливана. Однажды вечером, стоя на ступеньках огромного алтаря, этот благочестивый брат распространялся о чудесных случаях в истории его религии и в своем экстазе воззвал к святому Лаврентию, изображение мученичества которого находилось прямо перед нами. Как только прозвучал его призыв, святой в алтаре послушно отозвался и шепотом приказал еретику верить и трепетать. Об этом случае узнал весь монастырь. Я, хоть и не совсем охотно, не мог отказаться засвидетельствовать истинность этого происшествия, и с тех пор влияние этого случая на мою веру было ясно видно во всем моем поведении.

В Севилье одну благородную даму, виновную во многих запретных грехах, в конце концов пробудил к раскаянью небесный глас, который, как она вообразила, повелел ей искупить свои прегрешения тридцатидневным полным постом. Ее друзья увидели, что нет никакой возможности разубедить её или заставить силой отказаться от своего решения. Мне случилось находиться в одном многочисленном собрании, где присутствовала и эта дама. Разговор зашел об этом фатальном обмане чувств, и дама получила возможность высказаться в защиту своего мнения. Во время паузы в разговоре с потолка раздался голос, который подтвердил правдивость слов дамы, но в то же время он отменил свое прежнее повеление и, приняв во внимание ее искреннюю веру, провозгласил, что она прощена. Присутствующие удовольствовались этим доказательством и поверили ей, а сама дама согласилась вкушать пищу.

В своих частых и обстоятельных письмах к Ладлоу я писал обо всем том, что мне довелось видеть и наблюдать. Какое-то чувство, которое мне трудно определить, заставляло меня обходить молчанием все случаи, связанные с моим чревовещанием. Обо всем остальном я писал ему очень подробно, ничего не скрывая. Я живо описывал ему все то, что я видел в течение дня, и бесстрашно излагал, как только предоставлялся случай, свои взгляды на религию и образ правления. Ладлоу поощрял меня в этом и не упускал возможности покритиковать и сделать свои выводы.

Он учил меня приписывать болезни, которыми поражено общество, неправильному мировоззрению. Абсурдное неравенство в распределении власти и собственности породили бедность и богатство, а они стали источниками роскоши и преступления. С этим я охотно соглашался, однако найти лекарство от этих болезней, средства для исправления этих ошибок было не так-то просто. Мы были склонны отнести их на счет врожденных недостатков в нравственной конституции человека, мы полагали, что угнетение и тирания появились на свет вследствие природной необходимости и исчезнут только тогда, когда перестанет существовать человеческий род. Ладлоу старался доказать, что это произошло не случайно: человек это продукт обстоятельств, он способен бесконечно совершенствоваться, его прогресс остановился из-за искусственного препятствия в виде государственной власти, а когда это препятствие будет устранено, сбудутся самые заветные мечты человечества.

От перечисления и пояснения зол, порождённых нашими нынешними институтами власти, он обычно переходил к изложению некоего плана утопического общества, в котором царство разума сменит собой царство насилия, где повсеместно будет царить справедливость, где интересы общества будут совпадать с интересами отдельной личности, где всеобщей целью будет общественное благо, где все будут делать одно общее дело, а средства существования, будут распределены поровну.

Нельзя было без восторга представлять себе эти картины. Их глубина и ширь поражали воображение. Мне хотелось верить тому, что когда-нибудь и где-нибудь эти мечты осуществятся. Было ясно, что народы Европы погрязли в большем грехе, и они вечно будут жертвами нескончаемых несчастий. Все попытки отдельных личностей изменить их жизнь будут бесплодными. Следовательно, тот, кто хочет утвердить верные принципы и справедливую государственную систему, которую восприняло бы все общество, должен изобрести что-то необыкновенное.

Раздумывая обо всем этом, я вспоминал свою родную страну, в которой несколько колонистов из Британии посеяли первые семена, из которых ныне произросли могущественные и многонаселенные империи. На новое место они приехали отягощенные грузом всех своих былых предрассудков, однако таково было влияние новых условий жизни, борьбы за своё собственное счастье, более простых форм правления, без королей и дворянства, что они были гораздо более счастливы, чем люди в их родном отечестве.

Невозможно преодолеть все предрассудки и изменить обычаи миллионов людей. Человеческое мышление, подверженное влиянию общества, неуклонно следует в заданном направлении. Но по этой же причине следует ожидать, что люди, которые начинают с заблуждения, так и будут до конца заблуждаться, а те, кто начинает с истины, будут придерживаться ее всегда. Обычай и прецедент в обоих случаях будут действовать с равной силой.

Допустим, что несколько человек, достаточно просвещенных и бескорыстных, поселятся в каком-нибудь месте, где раньше никто не жил. Допустим, что их план общественного устройства будет основан на равенстве и справедливости, и как бы ни было мало их первоначальное число, оно неизбежно возрастет, и появится новая нация. К прочим явлениям, порожденным государственной справедливостью, следует отнести быстрый рост числа членов общины. Сотни людей, освободившихся от рабских обязанностей, обладающих мудростью и физическим здоровьем, с невероятной быстротой превратятся в тысячи, а тысячи — в миллионы. И новая раса, воспитанная на истине, сможет через несколько веков заполнить весь мир.

Таковы мечты юности! Я не мог расстаться с ними. Я знал, что они незрелы, но верил в то, что время и раздумья придадут им солидности. А пока я делился ими с Ладлоу.

В ответ Ладлоу сообщил мне, что мои рассуждения навели его на новые мысли. Он долго и серьезно обдумывал, каким образом ему следует устроить мою судьбу. Он не надеялся на то, что мне когда-либо удастся достигнуть такой степени самоусовершествования, какой достиг он сам. Для этого требовалось иметь такой высокий уровень духовного развития и такую твердость взглядов, какими люди редко обладают и которые я смогу приобрести только ценой героических усилий. До сих пор каждый новый шаг в моем интеллектуальном развитии усиливал его надежду, и он еще больше, чем прежде, верил в то, что я преуспею в этой жизни. Однако, до этого еще далеко. Сначала надо пройти предварительную подготовку, приобрести такие качества, которые требуют неустанного труда над самим собой, и подвергнуть мою добродетель суровым испытаниям.

В настоящее время он не властен сообщить еще что-либо, но если я не придумаю ничего лучшего, он советует мне закончить дела в Испании и не медля приехать к нему. Мое знание этой страны будет в высшей степени полезным в том случае, если я в конце концов удостоюсь чести, о которой он говорил, и некоторые из этих предварительных шагов можно предпринять только при его участии и в его присутствии.

Я охотно повиновался и вскоре прибыл в Дублин. Всё это время мои мысли были заняты письмом моего друга. Его замысел, что бы он ни задумал, возник, по-видимому, благодаря моему плану колонизации и тому, что я предпочитал именно этот способ для широкого и постоянного воздействия на людей. Нетрудно было догадаться, что способ этот был принят с некоторыми тайными изменениями и оговорками.

Мне всегда казалось удивительным, что никто раньше не додумался до такого простого способа. Наш земной шар был еще очень плохо изучен. Было бы естественно предположить, что на нем неисследованных земель больше, чем известных нам, и возможно, население их многочисленней. Орден иезуитов показал нам пример осуществления подобного замысла со всеми его достоинствами и недостатками. В его основу были заложены неверные понятия о религии и политике, и их нелепый выбор пал на страну, которая находилась в пределах досягаемости европейского тирана с его деспотизмом и честолюбием.

Воспользоваться их опытом было бы мудрым шагом и сделать это было бы нетрудно. Такое сообщество, которое опиралось бы на двух китов — преданность идее и энтузиазм,

могло бы существовать в центре Европы многие века, и его влияние, которое было бы безграничным, могло бы распространиться и на некоторые регионы Южного полушария. С его помощью можно было бы создать новые общественные и политические институты, повысить нравственность, дать простор для проявления мудрости, и все это не имело бы ничего общего с теми проявлениями римского или средневекового варварства, заметными в жизни так называемых цивилизованных народов. Теперь я верил в то, что какой-нибудь из подобных планов был уже осуществлён, и Ладлоу принимал в этом участие. Тогда нетрудно было объяснить и ту осторожность, которую он проявлял в этом вопросе, необходимость серьёзной проверки каждого, кто собирался приобщиться к этому делу, ту тщательность, с которой проверялись его стойкость и добродетель. Я слишком благоговел перед величием этого замысла и слишком верил в Ладлоу, чтобы отказаться принять участие в таком деле, которое помогло бы моему усовершенствованию.

Наша встреча с Ладлоу была теплой и сердечной. Я нашёл его совершенно прежним. Его внешний вид, манеры и поведение оставались такими же, как и раньше. Моя жизнь вошла в прежнюю колею, но наши встречи и беседы стали более частыми. Мы постоянно завтракали вместе, и наш разговор затягивался до полудня.

Некоторое время мы беседовали только на общие темы. Я полагал, что именно он должен завести разговор на более интересную материю, однако, он не проявлял к этому ни малейшего желания. Его сдержанность несколько удивляла меня, и я начал подозревать, что его планы в отношении моего будущего пока откладываются. Чтобы удостовериться в этом, я наконец отважился напомнить о содержании его последнего письма и поинтересоваться, не изменились ли его планы.