Такие слова не были новыми для меня в устах Ладлоу, но до сих пор я считал подобные принципы плодами безрассудно смелых мыслей. Я никогда не видел, чтобы кто-то применял их на деле, и если его поведение не соответствовало его принципам, мне не следовало упрекать его в непоследовательности: в то время моя голова была занята более важными проблемами, которые не терпели отлагательства.

Одно препятствие было устранено. Когда же путешествие окончится, на что я буду жить? Я не скрывал от мистера Ладлоу своей озабоченности, и он ответил мне в своей обычной манере. Он спросил, а на что я собирался жить здесь? Возможностей заработать на жизнь там у меня будет столько же, сколько и здесь. Что же касается сиюминутных необходимых расходов, то он уверен, что мне стоит немного рискнуть. Меня, с моими способностями, будет преследовать злая судьба, если только я не обеспечу себя всем необходимым, какой бы жребий мне не выпал.

Однако он принимает в расчет мою робость и неуверенность в себе и может развеять мои опасения, рассказав о своих намерениях в отношении меня. Мне следует узнать о его истинных целях. Он стремился избежать неприятностей и поэтому старательно воздерживался от того, чтобы давать или брать обещания. Было бы справедливым помочь мне в этом путешествии и, возможно, будет так же справедливо продолжать помогать мне и после. В значительной степени это зависит от меня. Его помощь будет прямо пропорциональна моим нуждам и моим заслугам, и мне следует заботиться лишь о том, чтобы мои требования были правомерны.

Этот план показался мне вполне справедливым. Меня обуревала жажда перемены мест, здесь же мое положение могло перемениться только к худшему, я верил в постоянство дружеских чувств Ладлоу. По крайней мере, лучше было поверить в них, чем в успех моей затеи с Дороти, которая явилась бы просто жестом отчаяния. В конце концов, я решил уехать вместе с ним.

Во время всего нашего путешествия мои мысли были заняты собственными проблемами. На корабле не было других пассажиров, кроме нас с Ладлоу, поэтому я постоянно размышлял о своем положении и особенностях характера моего друга. Надо полагать, что я не был невнимательным или безразличным наблюдателем.

В поведении Ладлоу не было заметно никаких перемен, и в его беседах не наблюдалось ничего странного. Казалось, его чувства оставались неизменными, и в его словах не было фальши. Спал он крепко и по утрам был бодр и спокоен. Как в своих занятиях, так и в своих удовольствиях он был скромен и умерен, поэтому у него был ясный взгляд на жизнь и отменное здоровье.

Его отношение ко мне, так же, как и все его поведение, основывалось на этих незыблемых принципах. Мое положение было несколько сомнительным и щекотливым. Казалось,

он этого не замечал, и все же никакая несправедливость не могла ускользнуть от его внимания.

Само собой разумеется, мне хотелось узнать и о его состоянии, и о других обстоятельствах его жизни. Мои понятия о вежливости не позволяли задавать прямые вопросы. Ну, а косвенным путем мне не удалось выяснить ничего, кроме того, что он обладал большим и независимым состоянием и что у него были две сестры, которые занимали в обществе приблизительно такое же положение, как и сам Ладлоу. Хотя он был в разговоре со мной абсолютно откровенен, я так ничего и не смог узнать о его прежней жизни. Я всего лишь догадывался о том, что целью его путешествия в Америку было простое любопытство.

Я постоянно думал о том, чем мне предстоит заниматься. У меня не было твердого мнения на этот счет. Мне, не имевшему профессии или привычки трудиться, или постоянного дохода, мир казался океаном, по которому меня отправили плыть в лодке без руля и ветрил. Мир, в который я готовился вступить, был незнаком и неизведан, и хотя я был согласен на то, чтобы мной руководили, мне не хотелось полагаться только на чью-то поддержку.

Поскольку эта мысль занимала меня больше всего, я часто заговаривал на эту тему с моим другом, но он всякий раз предоставлял мне возможность говорить одному, хотя в других случаях старался вести беседу сам. Он находил возражения против любых планов, которые я предлагал. Все гуманитарные профессии подвергались осуждению как развращающие ум, поскольку они давали простор для низменных поводов распространять среди людей ошибочные представления и ложные принципы. Мастерство в искусстве приобретается медленно, а успех, хотя за него приходится платить честностью и независимостью, бывает сомнительным и непостоянным. Технические профессии также были признаны негодными. Они были плохи тем, что потворствовали прихотям богачей и способствовали увеличению числа предметов роскоши. Они оказывали пагубное воздействие на умственные способности и жизненные силы ремесленника, они истощали его тело и ожесточали его душу.

Когда я указывал Ладлоу на необходимость некоторых отраслей труда, он молча признавал эту необходимость, но отказывался руководить мной в поисках занятия, которое, не будучи свободно от недостатков, все же имело бы минимум отрицательных сторон. Ладлоу говорил о том, как мало человеку по-настоящему нужно, о соблазнах, которыми чревато обладание деньгами, о преимуществах уединенной жизни и о необходимости освободить себя от предрассудков, которые правят миром.

Его рассуждения лишь сбивали меня с толку и увеличивали мою растерянность. Их воздействие было настолько сильным, что я, наконец, отказался от всех разговоров на эту тему и постарался перестать думать об этом. Когда наше путешествие закончится и я все увижу собственными глазами, тогда я смогу лучше обдумать те шаги, которые мне следует предпринять.

Наконец мы прибыли в Белфаст. Оттуда мы не медля отправились в Дублин. Ко мне относились как к члену семьи мистера Ладлоу. Когда я выразил свою неуверенность по поводу того положения, которое мне следует занять, он сделал прямое и сердечное предложение быть гостем в его доме. Мои обстоятельства не позволяли выбирать, и я охотно согласился на это предложение. Некоторое время мое внимание было поглощено разнообразием и новизной окружающей обстановки. Однако, когда это чувство прошло, я снова стал думать о себе и своем приятеле, и мне хватало пищи для размышлений. Дом Ладлоу был просторным и удобным, роскошно и элегантно обставленным. В мое безраздельное пользование была предоставлена анфилада из нескольких комнат, и я получил доступ к библиотеке, которая была очень хорошо подобрана. Кушанье мне подавали в мою комнату, причем блюда я выбирал и заказывал заранее. Иногда Ладлоу приглашал меня позавтракать вместе с ним, и этот час проходил в серьезной и оживлённой беседе. Всё остальное время суток я его не видел,

и поскольку его апартаменты были полностью изолированы от той части дома, где жил я, у меня не было возможности узнать, чем он бывает занят.

Ладлоу считал такой образ жизни наиболее совместимым с понятием свободы. Ему нравилось рассуждать об ужасах совместной жизни. Люди, вынужденные жить в одном доме, есть, спать и общаться между собой в определенные часы, не знают, что такое настоящая свобода и независимость. Общество никогда не избавится от рабства и страдания, пока не будут разорваны искусственные связи, удерживающие людей под одной крышей. Ладлоу старался строить жизнь в соответствии со своими принципами и обеспечить себе столько свободы, сколь это возможно в современном обществе. Мне он предоставил такую же независимость, какою пользовался сам. Я распределял свое время по собственному усмотрению, сам выбирал себе занятия и круг общения.

Однако я охотно бы расстался с этими привилегиями, которые казались такими ценными, когда я слушал его доводы. Одиночество с каждым днем угнетало меня все сильнее. Я ел и пил, радовался новой одежде и наслаждался покоем, ни о чем не думая и ничем себя не утруждая. Я гулял, сколько хотел, уходил и возвращался, когда считал нужным, и всё же испытывал неудовлетворение своей жизнью.

Я чувствовал, что Ладлоу держит меня на расстоянии, и от этого мне было холодно и неуютно. Мне хотелось быть участником его занятий и бесед. Несмотря на всю его искренность и прямодушие, которые он проявлял в тех случаях, когда позволял мне составить ему компанию, я ничего не знал ни о его истинном положении, ни о его чувствах.

Он мог бы ввести меня в свет: ведь без его представления меня едва ли приняли бы в какое-либо общество или в чей-то дом. Добавьте к этому мои собственные неясные перспективы и неопределенное положение. Какое-нибудь постоянное интеллектуальное занятие развеяло бы скуку, но у меня до сих пор еще не было никаких планов на этот счет.

Со временем моя неудовлетворенность не ослабевала. Она становилась всё сильнее, и наконец, я решил открыться Ладлоу. При первом же удобном случае, когда он в очередной раз пригласил меня на завтрак, я заговорил об этом и рассказал ему о своих переживаниях все без утайки. В заключение я попросил его указать мне поприще, где мои способности могли бы сослужить службу как ему, так и остальным.

Помолчав несколько минут, Ладлоу сказал следующее: «Что же ты будешь делать? Ты забываешь о своем юном возрасте. Если готов исполнить какую-либо роль на жизненной сцене, иди и исполняй. Но ты же не готов. Тебе не хватает знаний, и поэтому сначала ты должен их получить... Средства для этого находятся в твоей досягаемости. Зачем ты попусту тратишь время в безделье и мучаешься пустыми желаниями? Книги у тебя под рукой... Книги, по которым можно выучиться наукам и языкам. Читай, анализируй, обдумывай, собирай факты и исследуй теории. Убедись во всемогуществе повелений разума и выработай в себе способность и умение им подчиняться. По закону, взрослым ты будешь считаться только через три года. Пусть эти годы будут посвящены приобретению мудрости. Ты можешь либо остаться здесь, либо отправиться в мой дом на берегу Килларни, где у тебя будут все условия для учебы».

Я мог только дивиться его заботе. У меня не было никакого права рассчитывать на его родственное ко мне отношение, и все же я пользовался привилегиями родного сына. Он не сказал ничего по поводу того, каким образом я смогу возместить ему расходы по моему образованию. Он дал мне основание надеяться на его дальнейшую щедрость. Он говорил и поступал так, словно моя судьба никак не была связана с его судьбой, и все же я был обязан ему за те удовольствия, которые испытывал все это время.

Теперь мне было предложено посвятить себя учёбе и романтическому одиночеству. Все мои личные желания и духовные запросы удовлетворялись полностью и безвозмездно. Я не получил никаких указаний по поводу того, каким образом буду должен отплатить за эти благодеяния. Оказывая мне их, Ладлоу словно бы и не думал о том, чтобы впоследствии извлечь из этого какую-то пользу для себя. Он не предпринимал никаких шагов для того, чтобы заручиться моими будущими услугами.

Мне очень хотелось, чтобы мысль об этом перестала мучить меня, и я раздумывал над необходимостью найти какой-то выход из этого положения. Мне нужно было найти такое занятие, которое приносило бы пользу и мне и людям и ради которого стоило бы напрягать все силы, чтобы подготовить себя к нему.

Эти мои устремления доставили Ладлоу явное удовольствие. И теперь он впервые соизволил дать мне совет. Однако он сделал это не сразу. Он долго ходил вокруг да около. Он старался сделать так, чтобы каждый мой следующий шаг являлся как бы плодом моих собственных размышлений. Его же идеи рождались будто бы под влиянием данного момента и вытекали из того, что я только что говорил. Разумеется, эти рожденные в спешке идеи не были свободны от недостатков. Эти недостатки, иногда явные для меня, иногда для него, мы признавали или оспаривали со всей откровенностью и прямотой. Каждую идею мы много раз рассматривали со всех сторон, прежде, чем признать её негодной или выдумать новую^ которая казалась нам лучше прежней. Нетрудно было заметить, что одних только книг для получения знаний недостаточно: для того, чтобы узнать природу людей, надо их видеть. Знания, почерпнутые из книг и полученные из жизни, могут взаимно дополнять и влиять друг на друга, а ценность всех принципов и их правильность проверяется только практикой. Отсюда постепенно вырисовывалась необходимость путешествовать, наблюдать обычаи и нравы других народов, изучать причины их благосостояния или бедствия. В конце концов, мы решили остановиться на Испании как на стране, наиболее подходящей для любознательного и разумного путешественника.

Мы думали, что мой язык, привычки и религия помешают близкому и глубокому знакомству с этой страной, но все эти трудности мало-помалу сгладились. Чтение испанских книг,

общение с испанцами, твердая цель и неустанное прилежание смели все языковые барьеры между мной и кастильцами. Мои личные привычки изменились, благодаря тем же обстоятельствам. Мне ничего не стоило преодолеть и ту преграду, которая существовала между моей религией и враждебной ей религией испанцев, и в этом проявилось удивительное искусство Ладлоу.

Меня приучили считать католическую веру бесспорным заблуждением. Я придерживался этого убеждения по обычаю, оно было порождено предрассудком, и этому человеку с его логическим умом нетрудно было поколебать мою веру. Сначала он подвел меня к тому, что я стал почти соглашаться с доктринами римско-католической церкви, но он разбил их градом новых аргументов, и я быстро вернулся к своему прежнему неверию, поэтому, раз уж следование внешним испанским обычаям требовалось для достижения моей цели, мне надо было маскироваться.

Из этого следует, что мои моральные принципы были нетвердыми и расплывчатыми. Порой обстоятельства заставляли меня притворяться и лицемерить, но мои прегрешения, поскольку были не серьезными и совершал я их не часто, не слишком беспокоили мою совесть. Однако эти прегрешения, хоть я и совершал их по привычке, ни в коей мере не соответствовали моим принципам. Теперь же мне приходилось прибегать к более серьезному обману, но я не смог бы как следует играть свою роль, если бы твердо не уверился в том, что это необходимо.