Поскольку я приказывал ему только жестами, которые постороннему человеку могли показаться не имеющими значения или случайными, мне нетрудно было заставить людей поверить в то, что собака якобы намного умнее, чем была на самом деле.

Однажды, когда я находился в большой компании, среди нас зашел разговор о несравненных талантах моего Деймона. И в самом деле, во всех кругах общества, где я был принят, Деймон снискал себе необыкновенную славу. Повсюду говорили о его сообразительности, и он много раз демонстрировал свои таланты. Особое удивление вызывала его способность понимать сложные фразы, выражающие абстрактные понятия, хотя на самом-то деле он повиновался только жестам моих рук или пальцев, которыми я сопровождал свою речь. Я возбуждал удивление у одних и вызывал смех у других, когда заявлял, что пес не только понимает английский язык, но может сам прекрасно на нем изъясняться.

Разумеется, это утверждение никто не хотел принимать на веру, поэтому следовало тут же предоставить его доказательства. По моему сигналу Деймон начал потихоньку рычать, и в его рычании изумленные слушатели ясно различали отдельные английские слова. Между собакой и мною начался живой диалог, который пес поддерживал с воодушевлением. Во время этого диалога Деймон наглядно и энергично убедил всех присутствующих в высоком достоинстве своего таланта и в способности достигнуть еще больших интеллектуальных высот. Присутствующие были поражены и терялись в догадках, но они были полностью убеждены в том, что собака говорила.

В другой раз в саду, расположенном неподалеку от города, собралось избранное общество. Разговор перескакивал с одной темы на другую, пока, наконец, мы не заговорили о невидимых существах. От того, что говорили по этому поводу философы, мы перешли к поэтам. Некоторые утверждали, что Шекспир верно описал воздушные существа, а другие им возражали. Невольно все вспомнили Ариеля и его песни и попросили одну даму, известную своим музыкальным искусством, сыграть на арфе песню «Отец покоится на дне, пять сажен в глубину... » Было известно, что эта дама переложила для исполнения на своем любимом инструменте все песни на слова Шекспира.

По своей молодости, я мог быть всего лишь слушателем в таком обществе. Я сел отдельно от остальных и внимательно наблюдал за всем происходящим. Тот оборот, который принял наш разговор, натолкнул меня на одну мысль, и я её обдумывал, пока леди играла свою чудесную мелодию.

Она закончила играть, а слушатели сидели молча, замерев от восхищения. Прошло мгновение, и до нашего слуха снова донеслась мелодия, только уже с другой стороны. То место, где мы сидели, было укрыто в тени виноградной лозы. Зелёная арка была высокой, и под ней было много места.

Мелодия донеслась до нас сверху. Сначала она звучала тихо и едва слышной, потом зазвучала громче, и все посмотрели наверх, ожидая кого-то увидеть среди свисающих гроздьев винограда. Мелодию узнать было нетрудно: это была песня, которую пел Ариель, когда окончательно избавился от власти волшебника:

«Буду я среди лугов Пить, как пчелы, сок цветов.

Ночью лютик даст мне кров» и т. д.

Все сердца забились сильнее, все посмотрели друг на друга, пытаясь разгадать эту загадку. Наконец, мелодия замерла в отдалении, и общее молчание сменилось бурным обсуждением этого события. Все сошлись только в одном: пел не человек. На беседку села певчая птица, которая, допев мелодию до конца, взмыла ввысь и исчезла в бесконечном воздушном пространстве.

Меня пригласили провести в этом доме неделю. Она уже подходила к концу, когда я получил известие, что тетушка внезапно заболела и ее жизнь находится в опасности. Не теряя времени, я отправился домой, в город, но прямо перед моим приездом она умерла.

Эта женщина имела право на мою благодарность и уважение, она так много сделала для меня в жизни. Я не был лишен чувствительности, и ее смерть произвела на меня глубокое впечатление. Однако следует признать, что при мысли о том, какую выгоду мне принесет это событие, я стал горевать гораздо меньше. Меня приучили считать себя её наследником, поэтому ее смерть в какой-то степени развязывала мне руки.

У моей тетушки была служанка, которая жила у нее целых двадцать лет. Она была замужем, но ее муж, ремесленник, жил отдельно. У меня не было никаких оснований подозревать ее в притворстве и корыстных расчётах, но не успели тело тетушки предать земле, как было оглашено завещание, в котором Дороти была объявлена единственной наследницей всего тетушкиного состояния.

Негодовать и протестовать было бесполезно. Завещание было ясным и вполне законным... Дороти была разгневана тем, что я пытался протестовать и подозревал ее, и быстро показала себя хозяйкой в доме. Через неделю после смерти тетушки я был вынужден искать себе другое пристанище. Поскольку все моё имущество состояло из моих бумаг и одежды, собраться мне было нетрудно.

Положение моё было безнадежным и заслуживало сожаления. Рассчитывая на тетушкино наследство, я не заботился о будущем. Я ненавидел ручной труд и вообще любое занятие, целью которого было получить выгоду. Руководствоваться при выборе занятия чем-либо иным, кроме удовольствия, было для моего гордого, ленивого и своенравного характера невыносимо.

Прежний источник моего существования ныне иссяк, мне было отказано в пропитании. Если бы я решил научиться какому-нибудь прибыльному ремеслу, то обучение потребовало бы времени, а я лишился всякой материальной поддержки. Конечно, двери отцовского дома оставались для меня открытыми, но я скорее предпочел бы жить в собачьей конуре, чем вернуться туда.

Необходимо было принять какое-то решение. Я постоянно думал об этом неожиданном повороте судьбы и о своём затруднительном положении. Я отдалился от общества других людей, забросил свои книги и предался одиноким прогулкам и печальным размышлениям.

Однажды утром, когда я дошел до берега реки Скулкиля, я встретил там человека по имени Ладлоу, о котором был уже наслышан. Он был родом из Ирландии, занимал довольно высокое положение в обществе и, по-видимому, был богат. Я встречался с ним и раньше, но всегда в кругу других людей, где нам редко приходилось разговаривать между собой. Наша последняя встреча произошла в той самой беседке, где так неожиданно появился Ариель.

Встретившись на берегу, мы поздоровались друг с другом, но мистер Ладлоу, не довольствуясь простым приветствием, подошёл ко мне и вступил со мной в беседу. Разумеется, мы тут же заговорили о последней нашей встрече и о таинственном происшествии, случившемся в тот раз. Я горел желанием узнать, что он думает по этому поводу, и задал ему несколько вопросов об интересующем меня предмете.

Я был слегка удивлен, когда он заявил, что полагает, будто исполнителем этой таинственной песни был кто-то из присутствующих, наделенный неким необычным даром. Он не отважился предположить, кто был этот человек, и я не мог бы сказать по его поведению, что он подозревает меня. Он со знанием дела распространялся по поводу того, каким образом можно применить такой талант. Нет более мощного механизма, сказал он, при помощи которого можно было бы заставить невежд плясать под свою дудку. В руках человека с обычными способностями этот дар открыл бы ему самый прямой и надежный путь к власти и богатству.

Его замечание придало новое направление моим мыслям. До этих пор мне не приходило в голову рассматривать сей предмет в таком аспекте, хотя время от времени у меня возникали смутные мысли о том, каким важным искусством я владею. Я отважился осведомиться о его соображениях относительно того, каким образом можно воспользоваться подобным даром, чтобы достичь целей, о которых он говорил.

Мистер Ладлоу отделался, в основном, общими словами. Людям, сказал он, свойственно верить в существование невидимых сил и в то, что необходимо уметь распознавать эти силы и уметь подчинять их своей воле. Иногда эти силы проявляют свою волю, воздействуя на органы чувств человека. Голос, который доносится из такого места, где никого нет, припишут какому-нибудь небесному посланцу, а приказания, которые будут отданы этим голосом, исполнят с точностью религиозного обряда. Таким образом можно управлять людьми и заставить их распоряжаться своими действиями, своей собственностью и даже своими жизнями по своему усмотрению. Людей, которыми движет ложное чувство долга, можно заставить совершить как самые гнусные, так и героические поступки. Захочет ли человек сколотить себе состояние или организовать новую секту, способ воздействия будет одним и тем же.

Я с величайшим вниманием слушал его рассуждения и пожалел, когда он переменил тему разговора. Мистер Ладлоу закончил нашу беседу тем, что пригласил меня нанести ему визит, и я с охотой согласился. После его ухода моё воображения заполнили видения, навеянные этим разговором. Прежнее чувство безнадежности сменилось бодрой уверенностью. У меня никогда не было твердых жизненных принципов, которые могли бы удержать меня от соблазна обманывать людей подобным образом, и они не стали тверже от того, что я уже попрактиковался в этом ремесле. На мой взгляд, в данном случае безобидная и полезная цель оправдывала средства.

Самым неожиданным для меня было то, что тётушка завещала свое наследство своей служанке. Завещание, которое делало ее наследницей, было помечено числом, предшествующим тому дню, когда я приехал в город. Поэтому я удивлялся не тому, что оно было написано, а тому, что оно не было аннулировано или заменено более поздним завещанием. Мне хотелось думать, что существует более позднее завещание, но был уверен, что узнать это не в моих силах.

Однако теперь я стал думать иначе. Эта женщина, подобно остальным представительницам своего класса, была необразованна и суеверна. Ее вера в духов и заклинания была неизбывной. Не разбудит ли ее совесть голос из могилы? В полночь, когда она будет дома, прозвучит тетушкин голос, упрекающий ее в несправедливости и приказывающий искупить свою вину признанием истинного наследника. Вполне вероятно, что никакого другого завещания не существовало, но это могло быть следствием ошибки или небрежности со стороны тётушки. Возможно, тетушка хотела аннулировать старое завещание, но по слабости характера или благодаря проискам служанки, откладывала это до самой смерти. В любом случае, служанка едва ли осмелится ослушаться повеления мертвых.

Я считал эту женщину узурпаторшей. Ее муж, так же, как и она сама, был работящим и скупым человеком. При их образе жизни их состояние почти не уменьшалось, но они были настолько бережливы, что хотели сохранить его в неприкосновенности. В их руках деньги не приносили никакой выгоды и служили только алчности, поэтому отнять у них эти деньги означало оказать услугу как им, так и себе, и при этом я не нанес бы им никакого ущерба. Если бы я попытался добиться своего законным путем, то наткнулся бы на их недоброжелательство и отказ выполнить мое требование, но если возмещения потребуют небесные силы, то они охотно выполнят это требование, и наградой им будет чувство якобы исполненного долга.

Этих соображений, вполне соответствующих моим наклонностям, было достаточно для того, чтобы я решился. Я ничуть не сомневаюсь, что впоследствии они обо всём догадались бы и мой замысел не принес бы мне ничего иного, кроме позора и угрызений совести. Однако, как и в первый раз, судьба спасла меня от этого.

Поскольку я решился на подобный шаг, мне было необходимо как следует к нему подготовиться. Его надо было сначала хорошенько обдумать, а потом уже выполнить. Тем временем, я вспомнил о своем обещании навестить мистера Ладлоу и явился к нему с визитом. У него я встретил самый сердечный и любезный прием. Трудно описать то чувство восхищения, которое я испытывал по отношению к этому человеку. Сначала меня угнетала мысль о том, что я моложе его, так мало знаю и занимаю более низкое положение в обществе, и поэтому я часто чувствовал себя скованным и неуверенным в себе. Но это чувство исчезло, благодаря обаянию мистера Ладлоу и его манере обращения со мной. Со временем его превосходство становилось все заметнее, но поскольку он сам никогда об этом не думал, оно перестало угнетать меня. Он отвечал на все мои вопросы, он исправлял мои ошибки, но при всем моем желании я не мог заметить в его манере ни высокомерия, ни презрения.

Постепенно мои визиты стали более частыми. Тем временем, мои средства совсем истощились, и с каждым днём необходимость как-то изменить положение становилась всё более настоятельной, что побуждало меня все чаще обдумывать свой замысел. Я долго выбирал место, подходящее для его исполнения, и часто испытывал сомнения. Наконец я назначил себе время и место, и в ожидании исполнения своего замысла пребывал в сильном волнении, которое не укрылось от глаз моего нового друга. В конце концов, он спросил меня о причине такого состояния.

Я не мог рассказать ему всю правду, но его сердечная манера побуждала меня быть с ним хоть в какой-то степени откровенным. Я не стал скрывать своих прежних надежд и своего нынешнего тяжелого положения. Он выслушал мой рассказ, не проявляя никакого сочувствия, но когда я закончил, внезапно спросил меня, не хочу ли я уехать в Европу. Я ответил, что не имею ничего против. Тогда он сказал, что собирается отплыть через две недели, и посоветовал мне подумать о том, чтобы отправиться вместе с ним.

Это неожиданное предложение удивило и обрадовало меня, но у меня не было денег, и это казалось непреодолимым препятствием. Когда я заговорил об этом, Ладлоу беззаботно ответил: «Ну, что ж! С этим нетрудно справиться. Все расходы я возьму на себя».

Необычность такого широкого жеста, так же, как и его странность, заставили меня усомниться в искренности Ладлоу, но когда он вновь заговорил о своем предложении, мои сомнения исчезли, и я не мог удержаться, чтобы не высказать ему свою благодарность за его благородство и не признать, как мало я его заслуживаю.

Он ответил, что в его лексиконе слово «благородство» отсутствует как бессмысленное и неправильное. Он просто старается быть справедливым. Это долг каждого человека, и тот, кто не исполняет его и убегает от справедливости, тот просто преступник. То, что он предлагает мне, либо принадлежит мне по праву, либо нет. Если же это принадлежит мне по праву, я мог бы резонно потребовать у него своего, и было бы грешно отказать мне в этом. Считать его поступок какой-то заслугой и выражать благодарность глупо и нелогично. Если бы я не был полностью уверен в том, что имею право на эту милость, и все-таки принял бы ее, он стал бы меня презирать. Он судил обо мне по моему поведению и не стал бы оказывать никаких благодеяний, если бы я не имел на это права и если бы не было бы преступлением мне в этом отказать.