Вас не удивит, что я старался изо всех сил повторить то, что удалось сделать однажды, хотя в моем распоряжении было так мало времени. Ваши собственные уши — свидетели тому, что мне удалось этого добиться. Бесконечными усилиями я достиг того же эффекта еще раз, но теперь я внимательно следил за тем, как это нужно делать. Постепенно я научился подчинять эти более тонкие и гибкие движения гортани своей воле. То, что вначале давалось с трудом, становилось легким, благодаря упражнениям и привычке. Я научил приспосабливать свой голос к любому расстоянию и направлению.

Нельзя отрицать, что подобный дар является удивительным и редким, но если мы задумаемся над всеми возможными движениями нашей мускулатуры, то увидим, как мало мы ее упражняем, как плохо умеем подчинить ее своей воле, и всё же наша воля может быть безграничной и преодолеть абсолютно все — разве это не удивительно?

Мы знаем людей, которые могли спрятать свой язык так, что даже анатомы после самого тщательного осмотра утверждали, будто этот орган у них отсутствует, но эти люди достигали такого эффекта, упражняя мускулы, которые неизвестны большей части человечества.

Казалось бы, наличие зубов, неба и языка в процессе нашей речи совершенно обязательно, а все же есть люди, которые умеют говорить отчетливо и без языка и которым вполне хватает зубов и неба. Целый ряд движений, которые при этом проделывает их гортань, совершенно неизвестен тем, у кого язык имеется в наличии.

Я не намерен говорить об этом более подробно. У меня нет оснований утверждать, будто я обладаю особым устройством и особой подвижностью гортани, или будто никто другой не сможет этому научиться, если у него будет хороший наставник и он будет настойчив, но я не собираюсь никому облегчать эту задачу. В порядочном человеке желание обрести подобное умение или научить ему другого можно расценить как склонность к извращению.

Этому столь могущественному инструменту, которым я располагал, не хватало только одного. С самого детства я замечательно искусно умел подражать разным звукам, немного нашлось бы голосов, будь то голос человека, птицы или животного, которые я не смог бы воспроизвести. Воссоединить мое старое искусство с новоприобретённым, уметь говорить как бы с расстояния и в то же время чужим голосом стало целью моих усилий, и после целого ряда попыток мне, наконец, удалось ее достичь.

В моем тогдашнем положении любое занятие, которое требовало от меня умственных усилий, рассматривалось, как преступление, и меня за это бранили, если не пороли. Это обстоятельство заставляло меня хранить молчание относительно моего открытия. Но к этому соображению ещё примешивалась смутная вера в то, что каким-то образом мне при помощи моего нового умения удастся освободиться от тесных уз нынешнего положения. Некоторое время я и сам не знал, каким образом использовать его в своих целях.

Сестра моего отца была пожилой дамой и жила в Филадельфии. Она была вдовой торговца, который обеспечил ей скромный достаток. У нее не было детей, и она не раз выражала желание, чтобы ее племянник Фрэнк, которого она всегда считала бойким и многообещающим парнишкой, жил вместе с нею. Она предлагала платить за мое обучение и хотела оставить мне свое небольшое наследство.

Отец упрямо отказывался от ее предложения, так как оно открывало простор для развития тех моих наклонностей, которые он почитал пагубными, а еще потому, что, по своей скупости, считал это наследство только своим. Тетушкин замысел привел меня в восторг, и вынужденный отказ от него стал для меня источником таких душевных мук, какие мало кто испытал. Я слишком хорошо знал неуступчивый нрав отца, чтобы надеяться на перемену в его мнениях. И все же я постоянно мечтал о счастливой возможности жить у тетушки, видеть других людей, заниматься иным делом, читать, сколько мне захочется, но еще долгое время эти мысли причиняли мне боль и становились источником слез.

Со временем мое желание осуществить этот план только усилилось. И конечно, мне тут же захотелось узнать, не могу ли я применить мои новые способности для осуществления своей заветной мечты.

У нас в семье пересказывали невероятное количество суеверных историй. В них то появлялись призраки, то слышались потусторонние голоса, причем по любому поводу. Мой отец свято верил во все сверхъестественное. Дважды в полночь он слышал голос своей жены, умершей много лет назад. Я часто задавался вопросом, нельзя ли устроить так, чтобы мои мечты сбылись, благодаря чему-либо подобному. Предположим, подумал я, моя мать скажет отцу, чтобы он исполнил моё желание.

Сначала я сам испугался этой мысли. Подделывать голос умерших и выдавать их слова за повеление небес было дерзко и нечестиво. Это было похоже на оскорбление, за которым последовала бы Божья кара. На время мои желания отступили перед этим страхом, но по мере того, как я раздумывал над подобной возможностью, этот замысел казался мне всё более приемлемым, и ничто другое не представлялось более легко исполнимым и более надежным. Я старался убедить себя в том, что цель, которую я хочу достигнуть, весьма похвальна и оправдывает средства.

Некоторое время я еще колебался и испытывал кое-какие сомнения. Но постепенно я справился с ними и принял твердое решение. Я уже придумал, как исполнить задуманное, на это мне потребовалось совсем немного времени. Попасть в комнату отца так, чтобы меня никто не заметил и не обнаружил, было совсем нетрудно. Потом мне нужно было подойти к его кровати бесшумно и затаив дыхание, чтобы он ни о чем не догадался. Я долго размышлял над тем, что и как я буду говорить, но наконец придумал и начал усердно упражняться.

Я выбрал темную, ненастную ночь, когда бушевала буря и черные тучи закрыли все небо. Дом, в котором мы жили, был непрочной постройки, и в нем было полно щелей, куда легко проникал ветер, свистевший на множество ладов. В ту ночь эта природная музыка звучала громче, чем обычно, и ее часто сопровождали отдаленные раскаты грома.

Я не мог отделаться от внутреннего страха. Я сознавал, что совершаю грех. Мне казалось, что сами небеса грозят мне. В раскатах грома и свисте ветра мне словно бы слышался голос, проклинающий меня. На лбу у меня выступили капли пота, а сам я дрожал так сильно, что почти не мог двигаться.

Однако постепенно я успокоился. В полночь я поднялся по лестнице и вошел в спальню отца. Было очень темно, и я вытянул руки вперед, чтобы нащупать его кровать. Из-за темноты и своего волнения мне трудно было определить расстояние, поэтому, войдя в комнату, я на минуту остановился. Я попытался определить, где именно стою, и осторожно вытянув руку, коснулся спинки кровати. В эту минуту комнату осветила молния, свет ее был ослепителен, но все же я успел понять, где нахожусь. Я немного просчитался и теперь увидел, что стою почти совсем рядом с изголовьем. Если бы я сделал в темноте еще шаг, то коснулся бы вытянутой рукой головы отца. На мгновение передо мной вырисовалось его лицо с закрытыми глазами.

Вместе с молнией раздался такой сильный раскат грома, что я замер на месте. Я всегда боялся грозы и теперь задрожал от страха. Никогда прежде мне не доводилось видеть такой яркой вспышки молнии и слышать такого сильного удара грома, но отца они, видимо, не потревожили.

Я весь дрожал и не знал, что предпринять. В том состоянии, в котором я находился, выполнить свою задачу я никак не мог. Я решил, что сегодня ничего делать не стану, и обернулся, чтобы разглядеть дорогу к двери. Только тогда я увидел через окно какой-то свет. Сначала он был слабым, но быстро становился все более ярким. Я сразу понял, что молния ударила в сарай, куда недавно свезли сено. Сарай был расположен неподалеку от нашего дома.

Ужас, охвативший меня при виде этого зрелища, заставил меня забыть обо всем остальном. С громким криком я бросился к кровати и разбудил отца. Все наши домочадцы тут же проснулись, но они могли лишь беспомощно наблюдать за тем, как огонь пожирает плоды их труда. К счастью, ветер дул в сторону, противоположную от дома, поэтому дом не пострадал.

События этой ночи произвели на меня неизгладимое впечатление. Постепенно ветер превратился в ураган. Он отламывал от деревьев огромные ветви, и они кружились высоко в воздухе, некоторые деревья он вырывал прямо с корнем, и они валились на землю. Сарай был большим, выстроенным из дерева, и был битком набит сеном. Огонь, раздуваемый ветром,

разгорелся не на шутку, а над ним клубились облака, которые в свете пламени казались еще чернее. Огромные клубы дыма были в одну минуту развеяны бурей, а горящие обломки и угли метались по воздуху на немыслимой высоте, и их швыряло из стороны в сторону. То и дело окутывавший нас мрак прорезали молнии, а оглушительный гром, который их сопровождал, звучал почти непрерывно.

Несомненно, было бессмысленно искать какую-то связь между этим жутким зрелищем и моими греховными намерениями, но все же в глубине души у меня таилось неясное чувство, что эта связь существует. Казалось, в том, как сверкнула молния, которая отвлекла меня, когда я стоял у отцовской кровати, таилось нечто большее, чем простая последовательность событий. Это чувство лишало меня мужества и убеждало в том, что мой замысел был преступен.

Прошло некоторое время, после чего покой нашей семьи в какой-то степени восстановился, и отец вспомнил, при каких обстоятельствах я подал ему первый сигнал бедствия. Рассказать ему правду было совершенно невозможно. Я чувствовал отвращение ко лжи, но только солгав, я смог бы избежать наказания. То, что мне пришлось лгать по роковой необходимости и то, что причиной этой лжи была несправедливость, которая и делала ложь необходимой, служило слабым утешением. Ничто так не унижает человека, как ложь, и эта дурная склонность оказывает влияние на всю его будущую жизнь. Прямые её последствия могут быть преходящими и незначительными, но соблазн прибегнуть к ней еще и еще раз становится сильнее, и ложь становится привычкой. Я соврал, что встал с постели по некой необходимости, и увидев, что сарай горит, поспешил разбудить отца.

Спустя некоторое время отец позвал меня к себе. Еще раньше мне случилось ослушаться его, причем в таком деле, к которому он обычно проявлял особое внимание. Брат знал о моем проступке и грозился обо всем рассказать отцу, поэтому от этого вызова я не ожидал ничего, кроме изобличения и наказания. Устав от отцовского деспотизма, не надеясь на то,

что его нрав и взгляды переменятся к лучшему, я решил, несмотря на свою молодость, бежать из дому и вверить себя капризам фортуны. Я как раз раздумывал над тем, убежать ли мне, не ставя никого в известность, или заявить о своем решении открыто и стоять на своем, несмотря на все уговоры и протесты, когда меня позвали к отцу.

В это время я работал в поле. Приближался вечер, но я не делал никаких приготовлений к побегу. Все, что я мог унести с собой, занимало очень мало места: это был лишь узелок с моей одеждой. С течением времени в этом доме для меня ничего бы не изменилось, и я решил уйти прямо сейчас.

Я оставил свою работу, намереваясь пойти к себе в комнату, взять свои вещи и уйти отсюда навсегда. Только я подошёл к перелазу, через который можно было выйти с поля прямо на боковую тропинку, как с противоположной стороны перелаза показался отец. Избежать встречи не было никакой возможности, и я собрал все свое мужество, чтобы принять на себя его гнев.

Как только мы сошлись, отец, вместо того, чтобы отругать меня, заявил, что он подумал над предложением тетушки взять меня к себе и решил, что оно ему подходит. Если мне все еще хочется уехать к тетушке, то он охотно отпустит меня. Если я не против, то могу уехать в город завтра утром, в фургоне нашего соседа, который собрался туда поехать.

Не стану говорить, с каким восторгом я принял это предложение. Я с трудом мог заставить себя поверить в то, что он говорит серьезно, и никак не мог догадаться, что заставило отца отступить от своих принципов... Об этом я узнал позднее. Кто-то напугал его тем, что тетушка может разгневаться за его неуступчивость по отношению к несчастному Фрэнку и завещать свое наследство чужим людям. Для того, чтобы избежать эдакого несчастья, которое, при его скупости, казалось отцу более страшным, чем любое другое зло, ожидавшее меня в случае перемены дома, он тут же согласился принять тетушкино предложение.

Я с восторгом вступил в новую жизнь, и надежды меня не обманули. Ненавистную работу сменило приятное ничегонеделание. Я сам распоряжался своим временем и сам выбирал занятия. Моя тетушка, обнаружив, что я не питаю ни малейшей склонности к нудным занятиям в колледже и довольствуюсь теми источниками знаний, какие есть у неё в доме, позволила мне поступать так, как мне заблагорассудится.

Прошли три спокойных года, я с каждым днём становился все счастливее и с каждым днем набирался все больше знаний. Я не оставлял своих упражнений в чревовещании и усердно занимался ими. Я подолгу размышлял над тем, где и когда мне это пригодится. У меня были добрые намерения, я не был привержен злу и не собирался никому сознательно его причинять, но и не стремился никого осчастливить.

Меня подстёгивало самолюбие. Я был в восторге от того, что обладаю такой необыкновенной способностью. Мне бы хотелось продемонстрировать свое умение, но так, чтобы это не повлекло за собой каких-то последствий. Я часто подшучивал над окружающими и подкидывал им приманку, заставляя их изумляться и строить различные предположения. Будет уместно рассказать об одном-другом таком случае.

Я очень старался выдрессировать одного спаниеля. Мне хотелось узнать, насколько собака способна быть умной и понятливой. Разумеется, животные способны понимать язык звуков. Насколько богат их словарь, никто не знает. В разговоре со своей собакой я не произносил английских слов, а использовал, состоящие только из одного слога. Также пес привык понимать мои жесты. Если я скрещивал руки на груди, он знал, что ему надо лечь позади меня. Если я складывал ладони и подымал руки к груди, он бежал к дому. Если я брался одной рукой за другую повыше локтя, он бежал впереди меня. Если я поднимал руку ко лбу, он спокойно трусил за мной. Одним жестом я мог заставить его лаять, другим — замолчать. По моему приказанию, он мог выть на двадцать ладов. Пес послушно приносил и уносил разные вещи.