Миссис Максвелл, беспокоясь как о своем друге, так и своем муже, вынуждена была хранить тайну. Но когда миссис Стюарт умерла, а Максвелл уехал из Британии, она осмелилась показать мистеру Стюарту письмо его жены и рассказать о предательстве Максвелла. Предварительно она взяла со своего гостя обещание не строить никаких планов мести, но он дал это обещание, еще не зная всей меры подлости Максвелла, и потому не сдержал своего слова.

В это время мы с дядей жили в Авиньоне. Среди англичан, находившихся там в то время, из тех, с кем мы поддерживали отношения, был Максвелл. Его способности и ловкие манеры вызвали благосклонное отношение к нему как у моего дяди, так и у меня. Он даже сделал мне предложение, но когда я отклонила его, он просил и получил разрешение продолжать наши дружеские отношения. Поскольку жениться законным путем он никак не мог, его намерения несомненно были подлыми. Отказался ли он от них потом, я не могу сказать.

Максвелл находился среди большого числа гостей на вилле в окрестностях города (куда также была приглашена и я),

когда там внезапно появился мистер Стюарт. Я была ему искренне рада, а Максвелл встретил его с показным удовольствием. Вскоре мистер Стюарт и Максвелл вышли вместе, сославшись на одно дело, которое им нужно обязательно срочно обсудить. Мистер Стюарт познакомился с моим дядей еще в Германии, когда оба они были в армии, и он рассказал старому другу о той цели, ради которой предпринял это долгое и утомительное путешествие.

Последовал вызов на дуэль, и поединок должен был состояться на берегу речушки, находящейся в одном лье от города. Мой дядя, который тщетно пытался помешать этой дуэли, согласился присутствовать на ней в качестве врача. Дуэль должна была состояться на рассвете следующего дня.

Я вернулась домой еще до наступления сумерек. После того, как они договорились об условиях поединка, мистер Стюарт согласился провести вечер у нас в доме и оставался с нами допоздна. Он благополучно добрался до гостиницы, но едва он вступил под своды портика, из-за колонны выскочил смуглый человек зловещего вида и всадил в него нож.

Никто точно не знал, кто был этот убийца, но, судя по тому, что мистер Стюарт рассказал о Максвелле, подозревать прежде всего следовало именно Максвелла. Никто другой не высказывал столько озабоченности по поводу этого убийства, притворяясь, что якобы страстно желает очистить себя от клеветы. Однако, после этого случая я отказала ему от дома, и вскоре он уехал из наших мест.

Немного нашлось бы людей, обладавших более ценными душевными качествами и большим правом на счастье и долгую спокойную жизнь, чем отец и мать Луизы Конуэй, и все же они погибли во цвете лет. Их жизни пресекла одна и та же рука. Хотя и разными способами, но Максвелл довел их до погибели.

Я предоставляю вам самим извлечь мораль из этой истории. Конечно, печально, что добродетель может стать жертвой предательства, но вы должны заметить себе, что то зло, на которое подтолкнули свои жертвы Карвин и Максвелл,

крылось в заблуждениях самих жертв. Все усилия разбить счастье четы Стюартов или довести их до погибели были бы напрасны, если бы они сами не проявили слабости и не потакали этим усилиям. Если бы миссис Стюарт задушила бы свою злосчастную страсть в зародыше и прогнала бы соблазнителя, когда стали ясны цели его уловок, если бы мистер Стюарт отказался от бессмысленной мести, нам бы не пришлось оплакивать их смерть. Если бы Виланд имел более правильные представления о моральном долге и о божественной власти, или если бы я была наделена простым хладнокровием и предусмотрительностью, двуязычный обманщик потерпел бы неудачу и был разоблачен.

МЕМУАРЫ КАРВИНА

Я был вторым сыном фермера, жившего в западной части Пенсильвании. Мой старший брат по своему характеру, казалось, полностью подходил к тому делу, которым ему предстояло заняться. Никогда его мечты не шли дальше стогов сена и борозды в поле. Его мысли не выходили за пределы того, что находилось у него перед глазами, и он даже не мог представить себе, что завтрашний день может чем-то отличаться от сегодняшнего. Он научился читать и писать, потому что у него не было иного выбора, как только затвердить урок или быть наказанным. Он был прилежен, покуда им владел страх перед наказанием, но все его усердие пропало вместе с исчезновением этого побудительного мотива. Все его познания ограничивались тем, что он мог написать своё имя и прочитать по слогам главу из Библии.

Мой же характер был совершенно противоположным натуре брата. Моя жажда познания возрастала прямо пропорционально тому, как была удовлетворена. Чем больше я слышал или читал, тем сильнее становилось мое любопытство. Мне постоянно требовались новые ощущения, моя фантазия била ключом, а мое внимание тянулось ко всему таинственному и неизвестному. Отец полагал, что с меня хватит тех же познаний, какими обладал брат, и считал все прочее, помимо умения читать и писать, бесполезным или вредным. Чтобы удержать меня в этих пределах он потратил столько же сил, сколько положил на то, чтобы заставить моего брата достичь их, но в обоих случаях потерпел неудачу. Самый бдительный и ревнивый надзор ни к чему не приводил: выговоры и подзатыльники, запреты и порки не могли укротить моего рвения и ослабить упорство. Отец мог принудить меня делать самую тяжелую и трудную работу и при этом поставить моего завистливого брата присматривать за тем, как я ее выполняю, он мог с величайшим усердием охотиться за моими книгами и безжалостно уничтожать их, но он не мог искоренить мои природные наклонности. Я же изо всех сил старался уйти из-под его надзора. Наказания и порки только побуждали меня искать способы их избежать. Я постоянно изобретал новые уловки и хитрости и пользовался каждым случаем прибегнуть к их помощи.

Моя любовь к знаниям никоим образом не заслуживала порицания, а мне часто приходилось сетовать на ту жестокость, которой я из-за нее подвергался. И все же вполне возможно, что та изобретательность и та стойкость характера, которые мне пришлось проявить в ту пору, оказали на меня благотворное влияние.

Этот раздор между моим отцом и мной начался с того времени, когда мне исполнилось шесть лет и продолжался до тех пор, пока не исполнилось четырнадцать. Отец оказывал постоянное сопротивление моим жизненным планам, искренне желая видеть меня счастливым, хотя и не ведал, что для этого нужно. То, что я тайком делал все по-своему и упрямо сопротивлялся всем его усилиям, было для него источником величайшего горя. Он часто, со слезами на глазах, жаловался на то, что называл моей неисправимой испорченностью, и готовился стойко перенести то крушение, которое неизбежно должно было меня постигнуть, если мне будет позволено упорствовать и далее. Вполне вероятно, что впоследствии его муки разочарования были равны тем мукам, которые я вынес по его милости.

Когда мне шел четырнадцатый год, произошло событие, определившее всю мою будущую жизнь. Однажды вечером меня отправили пригнать домой коров с луга, который находился в нескольких милях от нашего дома. Я пришёл к лугу, но оказалось, что коровы сломали изгородь и разбрелись. Мне следовало тут же вернуться домой и рассказать об этом, но сначала надо было выяснить причину, почему они это сделали, и то, как им это удалось. Луг был огорожен кедровой изгородью. От столба до столба тянулись пять бревен. Верхнее было сломано посередине, но остальные были просто вытащены из пазов одного столба и брошены одним концом на землю. Как это могло произойти, почему только одно бревно оказалось сломанным, и именно верхнее, и как это сумела сделать пара рогов, когда и человеческим рукам такое не под силу, — над всем этим стоило подумать.

От раздумий меня отвлек случайный шум, напомнивший, что прошло уже много времени. При мысли о том, что меня ждет за промедление, мне стало страшно, и я стал лихорадочно придумывать, как избежать наказания. Я призадумался над тем, нельзя ли попасть домой другой, более короткой дорогой. Протоптанная тропинка вела кружным путем к обрыву над рекой, которая перекрывала дорогу, бывшую вдвое короче. У подножия скалистого обрыва река была довольно глубокой, и там в ней таился водоворот. Я не знал, насколько опасной окажется переправа, но решил рискнуть. Если эксперимент плохо кончится, отец, рыдая над моей безвременной кончиной, даже и не поймет, что причиной моей гибели были его собственные неразумные требования.

Я направился к обрыву. Спуститься к реке было нелегким делом, так много встречалось на пути всяких неровностей и ям. Я часто проходил мимо этого спуска, но никогда не забирался в его лабиринт, и поэтому не знал об узкой дорожке, которая находилась в сотне ярдов от реки и по которой я спокойно и без труда мог бы перебраться на ту сторону реки.

Теперь же я обнаружил эту дорожку, что заставило меня переменить планы. Если можно пройти там, то путь будет короче и безопаснее, чем тот, что вел через реку, но проверить это возможно, лишь проделав этот путь. Тропинка была узкой, крутой, темной из-за тени нависавшей над ней скалы, почти как ночью. Я привык пренебрегать опасностью, которая имела ощутимые формы, однако, по столь общему изъяну в воспитании, очень боялся леших и привидений. Представления о них были неизбежно связаны с темнотой и одиночеством, и как только я ступил на эту сумрачную тропу, меня охватил страх.

Все ужасы кажутся менее страшными, если переключить внимание на посторонние предметы. Я прибегнул к этому способу и начал развлекаться тем, что стал кричать так громко, как только позволяли мои органы, обладавшие необычной силой и диапазоном. Я выкрикивал слова, которые приходили в голову, пронзительным голосом, словно одичавший моухок: «Корова! Корова! Вернись домой! Домой!» Звук моего голоса отражался скалами, окружавшими тропу с обеих сторон, но эхо было глухим и звучало неотчетливо.

Некоторое время я продолжал скрашивать себе путь этаким образом, пока не дошел до очень крутого места, где требовалось всё внимание. Мне пришлось прервать свою нелепую песенку, покуда я преодолевал это препятствие. Через несколько минут я снова принялся распевать. Закончив петь, я некоторое время молчал. Через несколько секунд кто-то другой, как мне тогда показалось, повторил мои слова с вершины скалы, возвышавшейся на несколько сотен футов позади меня. Это были те же самые слова, произнесенные так же отчетливо и ясно и точно тем же тоном, как их произнёс я. Я был ошарашен и боязливо оглянулся назад, чтобы посмотреть, кто это шутит. Место, где я стоял, тонуло во мраке, но верхушки скал были освещены. Однако я никого не увидел.

Только я успел удивиться тому, что произошло, как мне представился другой повод для изумления. Минуло еще несколько секунд, и я снова услышал свою песенку, исполненную с прежней точностью, но уже в другом месте... Я посмотрел в ту сторону, но никого не было видно... Место, где, по всей видимости, должен был находиться певец, было недоступно ни для человека, ни для животного. Если я был удивлен, когда услышал голос и во второй раз, то судите сами, насколько возросло это моё удивление, когда я услышал его в третий, да еще из другого места. Пять раз прозвучала моя песенка, и всякий раз через равные промежутки времени, всякий раз из другого места, с почти неизменной громкостью и ясностью.

Немного подумав, я догадался, что это было всего лишь эхо, просто необычное. Мой страх быстро уступил место восхищению. Все причины для скорейшего возвращения домой были тут же позабыты, и я целый час развлекался, разговаривая со скалами. Я становился на разные места и упражнялся в изобретательности, изо всех сил напрягая свои легкие. Удовольствия, которое я получил от своего открытия, хватило, чтобы вознаградить меня за ту выволочку, которую я ожидал получить по возвращении домой. Благодаря какой-то причуде отца, я отделался всего лишь тем, что выслушал его ругань. Я воспользовался первой же возможностью снова придти на то место и предаться прежнему развлечению: ни время, ни повторение ничуть не уменьшали очарование этого занятия и не истощали моей изобретательности в выборе новых мест и новых интонаций.

Часы, когда меня никто не удерживал дома, обычно приходились на вечернее время, когда всходила луна. Мы с братом занимали маленькую комнату над кухней, и она в какой-то степени была обособлена от остальных помещений в доме. По деревенскому обычаю, мы ложились спать рано и вставали с восходом солнца. Когда лунный свет был достаточно ярким для того, чтобы я мог читать, я обычно вылезал из постели и спешил убежать вместе со своей книжкой на какое-нибудь высокое место, где можно было растянуться на мшистом камне и читать, пока луна не зайдёт или не скроется за облаками. Книгами меня снабжал один человек, который жил по соседству с нами и чьё согласие давать мне книги по моим настойчивым просьбам частично проистекало из его неприязненного отношения к моему отцу, которого он не мог задеть сильнее, чем потакая моей упорной и неустанной любознательности.

Когда я убегал, мне следовало соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не разбудить брата, чей нрав заставлял его становиться поперек малейшего из моих удовольствий. И хотя мои цели, конечно же, заслуживали только похвалы, тем не менее, уходя из дому и возвращаясь обратно, я был вынужден действовать с осторожностью и сноровкой заправского вора.

Однажды вечером я снова выбрался из дома. Сначала я поспешил в свою вокальную лощину, а потом вскарабкался на соседнюю возвышенность, с которой открывался широкий вид на романтический пейзаж, и предался своим размышлениям и чтению «Комуса» Мильтона.

Само собой разумеется, я раздумывал над странностью и необычностью этого эха. Сначала мне слышать свой собственный голос, звучащий на расстоянии, казалось удивительным. Слышать слова, которые произносил не кто-то другой, кто без труда мог подделать мой голос, а я сам! Сейчас я не могу припомнить, как мне пришла мысль о том, чтобы добиться такого же эффекта, но самому, без эха.

От раздумий я перешел к действию. Мысль о том, чтобы услышать свой собственный голос, доносящийся из другого места, совершенно завладела мною. Я старался изо всех сил, у меня было такое чувство, что я обязательно добьюсь успеха. Я был страшно удивлен, ибо моя первая попытка, казалось, увенчалась успехом. Я попробовал еще раз, но ничего не вышло. При первой попытке мои органы случайно заняли нужное положение, но это было новым для меня, ведь я не делал этого раньше, и во второй раз у меня не получилось.