Возможно, я сумела преодолеть свое горе, благодаря происшествию, которое заставило меня покинуть мой дом. В конце своего длинного и, как я тогда думала, последнего письма к вам, я упомянула о своем решении встретить смерть в том самом доме, который был свидетелем моего несчастья. Мои друзья горячо и настойчиво пытались отговорить меня. Они справедливо полагали, что постоянное напоминание о судьбе близких только усилит мою боль. Единственным надежным средством от болезни они считали быструю смену впечатлений и отрешение от всего того, что могло бы напомнить мне о моей потере.

Я отказывалась слушать их уговоры. Мне казалось, что в моем тяжелом состоянии быть оторванной от этого дома означало только углубить своё горе. В моих глазах любой человек, пытавшийся заставить меня покинуть место моей вечной печали и уныния, был моим врагом.

Рассказывая вам всю эту историю, я испытывала некое подобие чувства удовлетворения. Мой дядя настойчиво отговаривал меня от этого, но его уговоры были бесполезны, так же, как и уговоры остальных. Им хотелось уговорить меня, но они быстро поняли, что лучше уступить. Рассказав эту историю, я как бы опустила занавес над сценой. Унялась снедавшая меня лихорадка, и я почувствовала себя опустошенной. Любое усилие, даже самое слабое, давалось мне с трудом, и в конце концов, я отказалась вставать с постели.

Теперь я вижу, насколько была безрассудна и несправедлива. Я вспоминаю о своем поведении в то время с чувством удивления и стыда. То, что я могла оставаться нечувствительной к просьбам и слезам друзей, презрела требования долга, перестала считать, что мне все еще доступны такие средства утешения, как милосердие, общение с людьми, созерцание природы и обретение мудрости, — в это мне сейчас трудно поверить.

Это правда, я сейчас стала иной. Но я не могу утешать себя тем, что изменилась, благодаря своей стойкости и способности воспринимать уроки жизни. Поумнела я совсем немного. Я только могу поздравить себя с этой переменой, хотя возможно, что она свидетельствует лишь об изменчивости моего нрава и недостатке чувствительности.

После того, как моя рукопись была окончена, я отправилась спать в полной уверенности, что моя роль в этой жизни сыграна. Мой дядя жил вместе со мной и был и моим врачом, и моим другом. Однажды ночью, после того как несколько часов меня не оставляли боль и чувство беспокойства, я погрузилась в глубокий сон. Однако, спокойным он был не долго. Внезапно мое расстроенное воображение и мой смятенный ум пришли в волнение. Мне трудно описать мои странные и дикие видения. В этом вихре видений я попеременно видела то дядю, то Виланда, то Плейела, то Карвина. Иногда я тонула в водоворотах, а порой какие-то гигантские чудовища, носившиеся по воздуху, хватали меня и бросали на острые скалы или в пучину вод. Иногда вспышки света озаряли тёмную бездну, на краю которой я стояла, и я на мгновение могла увидеть ее безмерную глубину и страшные обрывы. Потом я перенеслась на вершину Этны и увидела, как низвергаются бешеные потоки лавы и поднимаются столбы дыма.

Как это ни странно, но даже во сне я сознавала, что мне это лишь снится. Я сознавала, что это сон, и стремилась разрушить его чары при помощи какого-нибудь физического действия. У меня это никак не получалось, и я мучилась бесплодными усилиями, пока громкий голос, раздавшийся у моей постели, не положил конец забытью. Кто-то тряс меня изо всех сил. Я открыла глаза и подняла голову с подушки. Моя спальня была полна дыма, который, хотя в нем и проскакивали кое-где искры, не позволял ничего увидеть. Я почти задыхалась. Я услышала потрескивание огня и громкие крики. Оглушенная шумом, почти задохнувшаяся от жара и дыма, я была не в состоянии думать о своем спасении или сделать хоть что-нибудь для этого. Я даже была не в состоянии оценить опасность своего положения.

В одно мгновение чьи-то сильные руки подхватили меня, поднесли к окну и снесли вниз по лестнице, которая была к нему приставлена. Мой дядя стоял внизу и принял меня. Я полностью не понимала своего положения до тех пор, пока не оказалась под крышей «Шляпы».

По недосмотру слуги, несколько непотухших углей оказались в ящике в подвале дома. Ящик загорелся, от него занялись балки нижнего этажа, а потом и верхний этаж. Сначала огонь заметили с улицы, люди поспешили сюда, разбудили слуг и моего дядю. Огонь уже разгорелся вовсю, и до меня сумели добраться только тогда, когда мне самой было уже не спастись.

К окну быстро подставили лестницу, один из присутствующих поднялся ко мне в спальню и вынес меня оттуда.

Это происшествие, которое на первый взгляд могло показаться ужасным, в действительности оказало на меня благотворное воздействие. В какой-то степени ему удалось вывести меня из того оцепенения, в котором я находилась. Оно разбило цепь моих однообразных и мрачных мыслей. Мой дом сгорел до основания, и мне нужно было искать другое пристанище. Мне пришлось встречаться с людьми, не имевшими отношения к судьбе моих близких, и у меня незаметно зародилась вера в то, что я могу обрести если не счастье, то, по крайней мере, покой. Но обрести душевное здоровье я смогла только после того, как окрепла физически.

Теперь я охотно согласилась на просьбу дяди отправиться вместе с ним в путешествие. Сборы не заняли много времени, и после утомительного морского переезда мы ступили на берег Старого Света. Память о прошлом не покидала меня, но меланхолия, которую она питала, и слезы, которыми она наполняла мои глаза, уже не были такими горькими. Во мне проснулось мое прежнее любопытство, и я с удовольствием наблюдала за жизнью людей и любовалась памятниками былых времен.

По мере того, как успокаивалась душа, в сердце возрождалось мое прежнее чувство к Плейелу. Немного времени спустя он женился на своей саксонской леди и поселился в окрестностях Бостона. Я радовалась тому, что обстоятельства мешают нам видеться друг с другом. Я не желала им ничего плохого, но и не получала удовольствия, думая об их счастье. Время и сила духа помогли мне в некоторой степени излечиться от моей безрассудной страсти. Я продолжала любить Плейела, но мое чувство к нему приняло другую окраску: я воспринимала его как более нежную дружескую привязанность и лелеяла его, не испытывая угрызений совести.

Дядя устроил встречу Карвина с Плейелом, и в глазах последнего моя репутация была восстановлена. Хотя мы находились далеко друг от друга, мы поддерживали частую и аккуратную переписку и таким образом прокладывали путь к союзу, разорвать который могла только смерть одного из нас.

В своих письмах к Плейелу я не делала секрета из своих прежних чувств к нему. Это была тема, на которую я могла говорить, не испытывая боли, хотя она затрагивала самые тонкие струны моей души. То, о чем я никогда не смогла бы поведать возлюбленному, я без колебаний рассказывала другу.

Прошло полтора года, и Тереза умерла в тот самый час, когда дала жизнь первому залогу их взаимной любви. Это несчастье Плейел перенес с обычной своей стойкостью. Однако оно побудило его переменить планы. Он продал свой дом в Америке и приехал к нам в Монпелье, где отныне, после двух лет странствований, мы решили поселиться навсегда.

Если вспомните о той близости, которая с детских лет существовала между нами, о той страстной любви, которую я питала к нему и которая погасла лишь на время, о нашем взаимном уважении, то вы не удивитесь тому, что наша новая встреча завершилась брачным союзом, который существует и поныне. Когда прошло достаточно времени, чтобы смягчилась боль от потери Терезы, с которой его связывали больше обязательства чести, чем узы любви, Плейел сделал мне предложение. Незачем говорить, как охотно я на него согласилась.

Может быть, вас заинтересует судьба Карвина. Хоть и слишком поздно, но он осознал опасность своего обмана. Несчастье, которому он был свидетелем, произвело на него такое впечатление, что он пренебрег собственным спасением. Он отыскал моего дядю и рассказал ему все то, о чем поведал мне. В мистере Кэмбридже он нашел менее пристрастного и более снисходительного слушателя, который приписывал поступки Виланда его маниакальному состоянию, хотя считал, что Карвин своим вмешательством подготовил почву для безумия.

Карвин без труда избежал преследования со стороны мистера Ладлоу. Он просто укрылся в отдаленной местности в Пенсильвании. После того, как он с нами расстался, он направился туда. Возможно, сейчас он занят мирным сельским трудом и может без тяжких угрызений совести думать о том зле, которое породил его роковой дар. В будущем его чистая и полезная жизнь в какой-то мере сможет искупить то зло, которое он причинил так бездумно.

Необходимость рассказать о более важных событиях ранее не давала мне возможности уделить внимание особым обстоятельствам, касающимся несчастного отца Луизы Конуэй. Этот человек прямо-таки был предназначен стать памятником капризной фортуне. Его путешествие по южным штатам закончилось, и он вернулся в Филадельфию. Не доезжая до города, он свернул с тракта и поспешил к дому моего брата. Против его ожидания, никто не вышел ему навстречу. Он попытался войти в дом, но запертые двери и закрытые ставнями окна, молчание, которое нарушали лишь его оклики, убедили его в том, что в доме никто не живет.

Тогда он направился к моему дому, который, как он обнаружил, сгорел. Нетрудно представить себе его удивление. Обитатели «Шляпы» поведали ему невероятную историю, не рассказав, однако, всё до конца. Он поспешил в город и вытянул из миссис Бэйнтон все обстоятельства и все подробности постигшего нас несчастья.

Он привык переносить превратности судьбы и вскоре оправился от удара. С нашим отъездом из Америки наши встречи не прекратились. Мы потом встречались с ним во Франции и наконец узнали о тех обстоятельствах, при которых когда-то исчезла его жена.

Я уже говорила об их необыкновенной супружеской привязанности друг к другу и о том, что невиновность его жены никогда не подвергалась никаким сомнениям. Однако, хотя он долго сохранял это убеждение, оказалось, что оно не соответствует истине. Несомненно, она оставалась бы невиновной и до сих пор, не вмешайся злой рок.

Когда майор Стюарт был в Германии, он дрался на дуэли с адъютантом маркиза Гренби. Его противник распространял слухи, оскорбительные для чести Стюарта. Тот послал ему вызов, последовала дуэль, и мистер Стюарт обезоружил и ранил своего противника. Оскорбление было смыто, и клеветник спас свою жизнь, принеся соответствующие извинения.

Вскоре Максвелл, так его звали, получив большое наследство, продал свой патент и вернулся в Лондон. Выгодная женитьба быстро увеличила его состояние. К этому браку его побудили исключительно соображения выгоды, хотя молодая жена верила в его искренность. Его истинное отношение к ней обнаружилось очень скоро, и они расстались по обоюдному согласию. Его супруга уехала в поместье в отдалённое графство, а Максвелл остался транжирить деньги.

Максвелл, хотя он был сладострастником и человеком вероломным, обладал недюжинными способностями и был весьма неглуп. Он исхитрился обмануть великодушного Стюарта и вновь заслужить его уважение, которого было лишился. Мистер Стюарт рекомендовал его своей супруге. Максвелл, которого подстегивала жажда мести и противозаконная страсть, решил воспользоваться доверием миссис Стюарт и постараться соблазнить ее.

Воспитание и положение миссис Стюарт, достоинства ее супруга, её возраст и знание света — все это обрекало его попытку на провал. Однако Максвелла нелегко было обескуражить. Он полагал, что самое совершенное существо обязано своей добродетелью только отсутствию искушения. Любовные импульсы такие тонкие, а лживые оправдания, особенно когда они подкреплены красноречием страсти, столь разнообразны, что ничья добродетель не может находиться в безопасности. И Максвелл, применив все свое искусство и призвав на помощь все способы искушения, наконец достиг своей цели. Миссис Стюарт разлюбила мужа и отдала свое сердце Максвеллу. И все же ее нельзя было обвинить в бесчестии. Все попытки Максвелла склонить ее к побегу были безрезультатными. Она полюбила другого и признала это, но последней черты она не переступала.

Эта бурная перемена в чувствах приводила миссис Стюарт в отчаяние. От последнего шага ее удерживали правила, в которых она была воспитана, однако они не могли вернуть ей прежнюю любовь к мужу или спасти ее от запретных и бесплодных желаний. Отъезд мужа поставил миссис Стюарт в неопределенное положение. Но он скоро должен был вернуться, и она получила известия о том, что он намеревается приехать. Максвелл, который узнал об этом и сделал последнюю бесплодную попытку уговорить миссис Стюарт сопровождать его в Италию, куда ему якобы необходимо было поехать, оставил ее переживать все муки отчаяния. В это же время она получила письмо от жены Максвелла, разоблачающее его истинный характер. В письме также содержались факты, которые ее соблазнитель тщательно скрывал от неё. На это разоблачение миссис Максвелл подтолкнуло знание повадок своего мужа, с которыми, благодаря ее опрометчивости, ей пришлось близко познакомиться. Это разоблачение вместе с раскаянием и страхом перед угрызениями совести побудили миссис Стюарт покинуть свой дом. Свое решение она приняла поспешно, но выполнила его со всеми предосторожностями. Она убежала из дому накануне приезда своего супруга. Она переоделась мальчиком и села в Фальмуте на пакетбот, направлявшийся в Америку. О подробностях своей злосчастной встречи с Максвеллом и причинах, побудивших ее уехать из родной страны, она рассказала в ответном письме миссис Максвелл. Между этими двумя женщинами существовала давняя взаимная симпатия, и характерами они были очень схожи. Миссис Максвелл просила сохранить разоблачение мужа в тайне, поэтому долгое время никто ничего не знал.

Дом миссис Максвелл был расположен на берегу реки Уэй. Мистер Стюарт был ее родственником, свою юность они провели вместе, и в некоторой степени Максвелл был обязан браку со своей несчастной женой человеку, которого он предал. Уважение миссис Максвелл к мистеру Стюарту не уменьшилось. Они случайно встретились во время путешествия мистера Стюарта по Уэльсу и западным графствам, которое он предпринял через год после своего возвращения из Америки. При встрече каждый из них испытал чувство радости и сочувствие к другому. Естественно, предметом бесед были их личные дела, и мистер Стюарт рассказал ей о безвременной кончине своей жены и дочери.