У меня не было крыльев, чтобы улететь. Я не могла растаять в воздухе. Дверь комнаты была открыта, но мой убийца стоял между мною и ею. Я была не в состоянии защитить себя. Наваждение, которое толкало меня на кровопролитие, исчезло. Спасение было невозможным.

Меня давил груз этих невысказанных мыслей. Взгляд мой помутился, руки и ноги задрожали. Я заговорила, но слова мои были отрывочны и невнятны:

«Пощади меня, брат! Праведный Боже, спаси меня от погибели! Умерь его ярость, или пусть она денется куда-нибудь!»

Я была настолько взволнована, что не услышала, как кто-то вошёл в комнату. Мои глаза были подняты к небесам, но когда я выдохнула последнее слово своей мольбы, я снова с безумной надеждой взглянула на дверь. Я увидела чью-то фигуру и вздрогнула, словно мне явился Господь, которого я призывала. Передо мной стоял Карвин. Осанка его была прямой, а взгляд твердым.

При виде его новые мысли зароились у меня в голове. Мне вспомнился его недавний рассказ о чудесных и таинственных особенностях его голоса. Кто он — посланец ада, кудесник или обычный человек — сейчас не было времени и возможности решать. Выдумал он все это или нет, но сейчас он мог воспользоваться случаем и укротить ярость моего брата. Он сказал, что не хотел причинять зла. Теперь можно было проверить, говорил ли он правду или нет. Пусть он вмешается как бы с высоты небес, пусть он отменит приговор, который Виланд приписывал небесному правосудию, пусть он навсегда погасит его безумную страсть к кровопролитию.

Я мгновенно поняла, что здесь кроется путь к моему спасению. Я видела только его преимущества, а об отдаленных его последствиях и сопряженной с ним опасности я не понимала. Возможно, будь у меня хоть минута на размышление, я бы подумала об этом. Я бы подумала о том, что еще неясно, руководила ли действиями Виланда сверхъестественная сила, или это было влияние человека, о том, что эта уловка привела к такой роковой ошибке, о том, что Виланд может еще больше разъяриться, о том, что Карвин достаточно силен, чтобы справиться с Виландом, — но мне некогда было думать. Я подчинилась своему первому побуждению, а оно заставляло меня торопиться, и поэтому, увидев Карвина, я воскликнула:

«О несчастный! Ты снова пришел сюда? Отрекись же от своей злобности, разорви эту дьявольскую сеть, спаси меня и моего брата от этого безумия!

Докажи, что ты невиновен! Докажи, что ты раскаиваешься! Прояви свои способности, какими бы они там ни были, чтобы предотвратить новую беду. Ты виновник всех этих ужасов! Что я сделала, чтобы заслужить такую смерть? Почему меня надо так безжалостно преследовать? Я заклинаю тебя Господом Богом, от имени которого ты дерзнул говорить, спаси мою жизнь!

И после этого ты уходишь? Иди же! Ты мне не помощник!»

Карвин выслушал мои упреки, стоя неподвижно и не глядя на меня. Какое-то время он находился в нерешительности, затем он выскользнул за дверь. Меня душили гнев и отчаяние, они не давали мне говорить. Моя отсрочка кончилась, муки, уготованные мне Виландом, я не могла вынести, и мои мысли снова беспорядочно заметались в поисках пути к спасению. Когда Виланд отдал мне нож, я невольно взяла его и не смотрела на него больше, но теперь я снова вспомнила о нем и с силой сжала в руке.

Казалось, Виланд не заметил ни прихода, ни ухода Карвина. Он не обратил внимания ни на мой жест, ни на смертоносное оружие в моей руке. Не говоря ни слова, он некоторое время смотрел на часы, потом отвел от них взгляд. Каждая черта его лица дышала яростью, все, что было в его лице человеческого, исчезло. Я почувствовала, как его рука схватила мою левую руку...

Даже в этот момент я еще колебалась. Я старалась вырваться, но напрасно.

Дайте мне отдохнуть. Почему я должна вспоминать об этом? Почему я должна описывать эту борьбу? Почему я не могу разом покончить со всем этим ужасом? Почему я не могу поспешить к краю обрыва и броситься вниз без сожалений и без надежд?

И все же я живу. Живу с этим грузом на сердце, с этим призраком, который следует за мной повсюду, с этой змеей, свернувшейся у меня на груди, которая постоянно жалит меня и доводит до умоисступления. И все же я продолжаю жить!

Да, я поднимусь выше земных страстей, я с презрением отрину трусливое раскаяние, которое заставляет меня искать прибежища в молчании и утешения в забвении. Я снова напрягу свои силы и выполню свою задачу. Разве я не решилась на это? Да, я умру. Мне не миновать близкой бездны. Я умру, но только тогда, когда закончу свой рассказ.

ГЛАВА XXVI

В правой руке я все еще держала нож. Мои силы были на исходе, и я была способна только на это последнее усилие. Я уже было собралась нанести роковой удар прямо Виланду в сердце, как вдруг он отступил назад и отпустил мою руку. Я стояла перед ним, едва дыша от страха, но он меня не трогал. Та сила, которая довела нас до этого безумия, очень долго не давала о себе знать, но сейчас она заявила о себе с такой мощью, что Виланд моментально был обезоружен.

С потолка раздался громкий и пронзительный голос, который невозможно ни воспроизвести, ни описать, и он прокричал Виланду «стой!»

Выражение решимости на лице Виланда сменилось тревогой и сомнением. Он в недоумении блуждал взглядом по комнате. Казалось, он ожидал еще какого-нибудь знака свыше.

Нетрудно было догадаться, что Карвин приложил к этому руку. Я ведь умоляла его помочь мне. Он убежал. Я думала, что он остался глух к моим мольбам и решил оставить меня на погибель, а на самом деле он просто ушел, чтобы обеспечить мне путь к спасению.

Почему он этим не ограничился? Зачем он проявил ненужный пыл и проклятую поспешность? Или ему захотелось именно так увенчать свои усилия и привести свой таинственный замысел именно к такому завершению?

Обо всем этом я подумала уже после. В этот же момент решалась моя судьба, и я была неспособна здраво рассуждать. В ту минуту в моей голове, где мысли от страха неслись галопом, для Карвина не оставалось места. Я так же, как и Виланд, была потрясена и вся трепетала от благоговейного ужаса.

На мгновение воцарилась тишина. Она длилась ровно столько, чтобы мы снова обрели способность внимать. Затем сверху опять раздался голос:

«Заблуждающийся грешник! Оставь свои заблуждения: не небо и не ад, а твои собственные ощущения обманули тебя и заставили совершить преступление. Избавься от этого наваждения, обрети разум и стань человеком. Перестань быть безумцем».

Виланд открыл рот и заговорил. Его голос был слабым и звучал испуганно. Он обратился с призывом к небесам. Нетрудно было догадаться, о чем он спрашивает. Он сомневался в истинной природе той силы, которая до сих пор руководила его действиями, и он вопрошал, было ли это помешательством.

На этот вопрос громкий голос, который теперь звучал у него за спиной, ответил «да». Затем наступила тишина.

Виланд, утративший все свое величие и героизм, осознавший истину до конца, терзаемый воспоминаниями о своих преступлениях, лишившийся убеждения в праведности своих поступков, осознавший, что он убил жену и детей в результате заблуждения, — Виланд моментально превратился в воплощение всех скорбей.

Он не подумал о том, что этому голосу можно не поверить, как можно было не верить и тому голосу, который звучал прежде, что его точно так же можно принять за обман чувств. Он не задумался о том, что это открытие ни в коей мере не влияет на чистоту его прежних побуждений, что эти побуждения были достойны уважения, что им двигало беспредельное чувство долга и желание высшего блага, которые всегда жили в его душе.

Я не могу описать, как ужасно изменилось его лицо. Слов у него не было. Теперь он опустился на пол и сидел неподвижно, уставясь в одну точку, словно статуя отчаяния.

Вскоре его охватила бурная, но бесцельная жажда действия. Он вскочил на ноги и шатаясь зашагал по комнате. Глаза его были сухи и горели огнем, который сжигал его изнутри. Черты его лица были искажены судорогой. Его губы шевелились, но он не произнес ни слова.

Было невероятно, что эта внутренняя борьба продлится долго. Мое же состояние мало чем отличалось от состояния моего брата. Можно сказать, что я читала его мысли и переживала его муки. О, если бы ты так и оставался безумным! Если бы к тебе вернулось твое безумие с его блаженными видениями! Или, если это невозможно, поскорее бы смерть подарила тебе забвение!

Чего еще я могла пожелать тебе? Тебе, кто соперничал с великим проповедником твоей веры в святости побуждений и в стремлении подняться над всем плотским и победить свое себялюбие? Тебе, кому судьба судила стать жестоким дикарем и детоубийцей? Разве я могла желать тебе жить дальше? Нет.

Некоторое время Виланд бесцельно, казалось, бродил по комнате. Он шел то в одну сторону, то в другую, он то сплетал пальцы, то сжимал руками голову с такой силой, словно хотел раздавить ее. И все это он делал для того, чтобы вырваться из круга мыслей и переключить свое внимание на окружающее.

Вскоре ему это удалось. Казалось, в его мозг проник луч света. Он достиг цели своих усилий. Выход напрашивался сам собой, и брат ясно увидел его. Пока я наблюдала за ним, мои пальцы невольно разжались, и нож, теперь уже ненужный мне, выскользнул из руки и тихо упал на пол. Виланд увидел нож и моментально схватил его.

Я громко вскрикнула, но было слишком поздно. Он воткнул его себе в горло по самую рукоятку, и жизнь сразу же покинула его, вместе с потоком крови, хлынувшей из раны. Он лежал у моих ног, и мне на руки, когда он падал, брызнула его кровь.

Вот так, мой брат, ты окончил свою жизнь! И мне было суждено увидеть это! Твои глаза закрылись, твое лицо обезобразила смерть, твои руки обагрились твоей собственной кровью! Вид этого зрелища ни на минуту не покидает меня. Эта сцена будет стоять у меня перед глазами, пока я не умру.

Как я уже сказала, Карвин вышел из комнаты, но всё ещё находился в доме. Я позвала его на помощь, но едва ли помню, как он вернулся, и с трудом вспоминаю его ужас, его несвязные восклицания, его горячие заверения в своей невиновности, выражение сочувствия и предложение помощи.

Я не слушала его и не отвечала ему. Мне было безразлично, виновен он или нет. Был ли он просто негодяем или самим дьяволом, была его душа черной, как преисподняя, или белой, как у небесного ангела, теперь мне было неважно. Я была не в состоянии думать ни о ком, кроме того, кто мертвый лежал у моих ног.

Я вряд ли заметила, когда он ушёл. Он рассказал обитателям «Шляпы» о том, что произошло, и они поспешили к моему дому. Карвин же, не думая более о своей безопасности, быстро направился в город, чтобы сообщить моим друзьям о моем несчастье.

Вскоре приехал дядя. Тело Виланда унесли, и все думали, что я тоже уйду отсюда. Но нет, я нашла свое место: я останусь здесь и не уйду до тех пор, пока меня, как и Виланда, не вынесут отсюда на кладбище.

Напрасно меня уговаривали, даже грозили увести силой — более того, даже попробовали применить силу — но мне слишком дорог был этот кров, чтобы я могла покинуть его. Что могла сделать сила там, где пропали втуне мольбы и слезы моего старого дяди? Когда меня попытались увести, я пришла в ярость и бешенство, и меня оставили в покое.

Меня просили, меня уговаривали, мне напоминали о моём долге перед Создателем и людьми — всё было напрасно. Пока я жива, я не уйду отсюда. Разве я не испила свою чашу до дна?

Зачем вы терзаете меня своими уговорами и упреками? Разве это поможет мне вернуть утраченное? Поможет вернуть Кэтрин и ее детей? Поможет воскресить того, кто умер у моих ног?

Я буду есть и пить, я буду ложиться и вставать, раз вы об этом просите. Все, о чем я вас прошу, это позволить мне остаться здесь. Что такого неразумного в этой просьбе? Скоро я обрету покой. Здесь мне предстоит испустить мой последний вздох. Прошу вас, не отказывайте мне в моей скромной просьбе.

О, мой досточтимый друг, не говори мне о Карвине! Он рассказал тебе свою историю, и ты снял с него прямую вину за судьбу Виланда. Все это несчастье произошло из-за обмана чувств. Пусть будет так: мне безразлично, каким был источник наших бед, важно то, что эти беды разбили все наши надежды и унесли наши жизни. То, что Карвин начал, он и закончил. В последний раз, когда он применил свои способности, он хотел спасти меня и вернуть разум моему брату. Так он говорит, а правда ли это, мне неважно. У меня только одно желание — поскорее уйти из жизни и разом покончить со всеми жизненными невзгодами.

Несчастный! Уходи же и не терзай меня больше своим присутствием и своими мольбами. Простить тебя? Поможет ли это тебе, когда пробьет твой час? Суди же себя сам, и пусть тебя не волнует приговор остальных людей. Если бы твоя вина могла стать еще чернее, если тебя до сих пор не мучила совесть, то твое преступление стало бы еще более чудовищным, помешай ты мне уйти из жизни. Скройся с моих глаз, если не хочешь помешать мне умереть!

Ты ушел, ропща и жалуясь! А теперь я могу отдохнуть — мой труд завершён!

ГЛАВА XXVII

(написанная три года спустя, в Монпелье)

Я верила в то, что отложила свое перо навеки. И уж совсем не предполагала, что буду жить в этой части света. Мне казалось, что жизнь моя кончена, и я твердо была уверена в своей скорой смерти.

Конечно же, у меня были причины устать от жизни и постараться оборвать все нити, связывающие меня с нею. Я не только мечтала о смерти, но и была уверена, судя по состоянию моего здоровья, что мне ее не избежать, даже если я этого очень захочу. И всё же я жива и здорова, и даже не несчастлива, и нахожусь за тысячи миль от своей родной земли.

Таков человек. Время стирает самые глубокие впечатления, и самое тяжелое горе постепенно затихает и изживает само себя. Бесполезно приводить любые аргументы, бесполезно читать морали, любые увещевания, пусть самые убедительные и самые трогательные, не окажут никакого воздействия или будут с негодованием отвергнуты, и все-таки день за днем буря наших чувств будет затихать и постепенно наступит покой.