Мой брат медленно отвел от меня взгляд и перевел его на Карвина. Тот дрожал всем телом, его лицо было белей, чем у призрака. Он не осмелился встретиться глазами с Виландом и переводил взгляд с одного предмета на другой.

«Человек, — сказал мой брат, и голос его был совсем не похож на тот, каким он говорил со мной. — Кто ты такой? Тебе предъявили обвинение. Ответь на него. Тот голос... и то лицо... внизу у лестницы... в одиннадцать часов... Кому они принадлежали? Тебе?»

Дважды Карвин пытался заговорить, но слова замирали у него на губах. Мой брат снова заговорил, с еще большей настойчивостью:

«Ты колеблешься, твое колебание зловеще, скажи «да» или «нет», одного слова будет достаточно, но берегись лжи. Существовал ли адский замысел погубить мою семью? Был ли ты посланцем ада?»

Теперь я видела, как гнев Виланда, направленный против меня, перекинулся на другого человека. История, которую я услышала от Карвина, и его теперешний трепет и страх свидетельствовали о его виновности. Но что же будет, если Виланд обо всем узнает? Что будет, если он поймет, что всеми его действиями руководил не посланец небес, а обыкновенный обманщик? Не перейдёт ли его ярость все границы? Не разорвет ли он этого обреченного на клочки?

Подсознательно я отгоняла от себя эту мысль, но на смену ей пришла другая. Карвин мог быть и невиновен, но его судия в запальчивости мог неверно истолковать его слова как признание вины. Виланд не знал, что я также слышала таинственные голоса и видела загадочный образ. Карвин мог ничего не знать о голосе и видениях, которые ввели в заблуждение моего брата. Опрометчивый ответ мог привести его к гибели.

Такими были последствия моей безумной неосторожности, и по мере сил, их следовало исправить. Я попробовала заговорить, но Виланд повернулся ко мне и грозным голосом приказал замолчать. Губы мои сомкнулись, и язык прилип к гортани.

«Кто ты такой? — вновь обратился он к Карвину. — Отвечай мне: чей это был образ, чей голос? Это была твоя выдумка? Отвечай!»

Ответ прозвучал, но так невнятно и тихо, что его едва было слышно.

«Я не имел в виду ничего... ничего плохого... если я тебя понимаю... если я правильно тебя понимаю... я появился в коридоре... и заговорил. Это была моя выдумка, но... »

Не успел Карвин произнести эти слова, как весь облик моего брата переменился. Он опустил глаза вниз, он стоял неподвижно и дышал с трудом, словно в смертельной агонии. Карвин, казалось, не мог выговорить больше ни слова. Он легко мог бы убежать, но он был поглощён думами о непонятной и ужасной сцене, разыгравшейся перед ним, а не мыслями о своём спасении.

Внезапно Виланд, некоторое время находившийся словно в оцепенении, начал безудержно дрожать. Он нарушил молчание и заговорил. Самое твердокаменное сердце растаяло бы при звуке его голоса. Он обратился к Карвину:

«Почему ты не уходишь? Кто тебя удерживает здесь? Иди и впредь будь умнее. Мы еще встретимся с тобой, но это будет на Божьем суде. Там я буду свидетельствовать против тебя».

Увидев, что Карвин не двигается с места, он продолжал: «Ты хочешь, чтобы я дополнил список своих злодеяний твоей смертью? Не испытывай моего терпения. Я всего лишь человек, и твоё присутствие может вызвать во мне такую ярость, которую мне не удастся сдержать. Уходи!»

Карвин, тщетно пытавшийся заговорить, бледный, как смерть, с дрожащими коленями, повиновался приказу и медленно удалился.

ГЛАВА XXV

Еще несколько слов, и я навсегда отложу перо. И все же, почему я не сделаю этого прямо сейчас? Все, о чем я рассказывала, было подготовкой к последней сцене, и мои дрожащие пальцы, такие же холодные, как мое застывшее сердце, отказываются держать перо. Это нужно преодолеть. Пусть меня поддержат мои последние силы, пусть они помогут мне выполнить начатое дело. И пусть тогда смерть приходит за мной. Все мои жалобы и роптания поглотит могила.

Все чувства умерли в моей душе, даже дружеские. Написать все это меня заставила ваша любовь ко мне, но я бы не справилась с задачей, если бы при этом не позволила себе роскошь излить свою скорбь. Я полагаюсь только на остаток своих сил. Когда я отложу перо, погаснет и свеча моей жизни: вместе с моим рассказом оборвется и моя жизнь.

Теперь, когда я осталась наедине с Виландом, я осознала опасность своего положения. Было резонно предположить, что предыдущая сцена закончится новым взрывом ярости и убийством. Часть моих страхов не оправдалась. Карвин признался в своих преступлениях и все же ушёл от наказания. Я думала, что Виланд отомстит ему, но он отпустил его, и всё же страх, который я испытывала, был ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить моему брату. Я мечтала расправиться с Карвином, я жаждала его крови, а мой брат не двинулся с места и отпустил его с миром. В таком случае, он поднялся выше уровня обычного человека, а я опустилась до уровня животного.

Правильно ли я оценила поведение Виланда? Неужели он так легко вышел из своего заблуждения? Разве могли так быстро измениться его чувства, мог ли он столь быстро изменить своей такой сильной вере? Разве у меня нет причин сомневаться в этом? Я раздумывала над этими вопросами, пока Виланд не привлек к себе мое внимание.

Я увидела, как его губы зашевелились, а взгляд поднялся к небесам. Потом он прислушался к чему-то и оглянулся назад, словно ожидая, что кто-то войдет. Трижды он устремлял взгляд к небесам, и трижды его губы шевелились в немой молитве. С каждым разом выражение сомнения и замешательства все яснее проступало на его лице. Я догадывалась, что это могло значить. Слова Карвина поколебали его веру, и Виланд призывал того посланца, который руководил им прежде, чтобы тот подтвердил правдивость этих слов. Он повторял свои мольбы напрасно, ибо его глаза никого не видели, а уши ничего не слышали.

Он подошёл к кровати и бросил взгляд на подушку, на которой когда-то покоилась голова бездыханной Кэтрин. Потом он подошел ко мне. У меня не было сил посмотреть ему в глаза, я не знала, зачем он подошел ко мне: может быть, чтобы убить.

Увы! Только в ту минуту, когда нам грозит опасность или когда мы подвергаемся искушению, мы обнаруживаем, какие мы есть на самом деле. Такая минута настала и для меня, и я оказалась трусливой и безрассудной. Люди могут по своей воле расстаться с жизнью, и я считала себя способной на это, а вот сейчас я была на грани того, что жертвенный нож вонзится мне в сердце, и я вся дрожала и искала пути к спасению, пусть самого чудовищного.

Хватит ли у меня сил вспомнить, хватит ли у меня сил рассказать о чудовищном замысле, зародившемся в моей душе? Сопротивление было бесполезным. Даже самое крайнее отчаяние не придало бы мне столько силы, чтобы справиться с Виландом. Страх толкает нас на самые немыслимые поступки, но в ту минуту я его не испытывала. На что же мне было надеяться?

Мне кажется, я сказала достаточно. Я смотрю на себя со стороны, оцениваю свои поступки и вижу: я достойна вечной ненависти. Я слушаю свои собственные жалобы и нахожу их пустыми и фальшивыми. Да, я признаю, что моя вина превосходит вины всего человечества, я признаю, проклятия людей и гнев Господа — всего лишь малое наказание за мои прегрешения. Есть ли кто в мире заслуживающий вечной ненависти? — Это я.

Что я могу сказать в свое оправдание? Как мне казалось, мне угрожала смерть, и для того, чтобы избежать её, я была готова убить родного брата. Направляясь в свой дом, я запаслась оружием против Карвина. В складках своего платья я прятала открытый перочинный нож. Теперь я вытащила его наружу. Его не было видно, но в том состоянии, в котором я находилась, я неизбежно совершила бы убийство, если бы брат поднял на меня руку. Мое оружие вонзилось бы в его сердце.

О, это невыносимое воспоминание! Пусть оно покинет меня хотя бы на время! Пусть я перестану думать, что я была настолько близка к убийству брата! Брата, который был так велик в своем несчастье, так возвышен в своей добродетели!

Скорее всего, Виланд не подозревал о моем намерении, но он внезапно отступил назад. Этого было достаточно, чтобы я пришла в себя. Я осознала безумную чудовищность своего замысла. На мгновение у меня перехватило дыхание. В следующую минуту жизнь снова вернулась ко мне, и я с силой бросила нож на пол.

Звук от его падения вывел брата из задумчивости. Он смотрел то на меня, то на нож, лежавший на полу. Он торжественно подошел к нему и поднял его. Он принялся внимательно рассматривать его лезвие, поворачивая его в разные стороны, сохраняя при этом полное молчание.

И снова Виланд посмотрел на меня, но сила и величие духа, которыми так недавно дышал весь облик брата, покинули его. Черты лица опустились, лоб собрался в складки, глаза потускнели. У него был такой жалостный вид, что просто невозможно описать.

Его вид настолько тронул меня, что я разразилась потоком слез. Но я быстро перестала плакать, так как поняла, что теперь боюсь уже не за себя, а за него. Я молча наблюдала за ним. Наконец Виланд заговорил.

«Сестра, — сказал он печальным и тихим голосом. — Я скверно сыграл свою роль в этом мире. Как ты думаешь, не следует ли мне сыграть её лучше в мире ином?»

У меня не было сил отвечать ему. Мягкость его тона удивила и ободрила меня. Я продолжала с сожалением и волнением смотреть на него.

«Я думаю, — продолжал он, — мне стоит попытаться. Моя жена и дети ушли в мир иной раньше меня. Счастливые! Я отправил вас туда своей рукой, и мне не следует задерживаться здесь. »

Эти его слова имели достаточно ясный смысл. Я посмотрела на раскрытый нож в его руке и вздрогнула, но я не знала, как помешать ему сделать то, что так страшило меня. Он быстро заметил мой страх и понял, чего я боюсь. Протянув руку, он мягко сказал: «Возьми его. Не бойся ни за себя, ни за меня. Чаша выпита до дна, опьянение прошло, и его сменило горькое похмелье истины.

Ты — ангел, которому я поклонялся, — неужели ты, моя сестра, боишься за свою жизнь? Когда-то я стремился лишить тебя жизни, но меня к этому побуждало повеление Господа: по крайней мере, я верил в это. Ты думаешь, я искал твоей смерти из чувства злобы? Нет. Этого греха на моей душе нет. Я верил в то, что меня направляет рука Господа!

Я не хотел причинять зла ни тебе, ни себе. Я исполнял свой долг: и конечно же, есть заслуга в том, чтобы принести в жертву долгу всё то, что дорого человеческому сердцу. Если дьяволу удалось обмануть меня, значит, он принял ангельское обличье. Если я впал в заблуждение, то не по своей воле, а потому, что мои ощущения обманули меня. Ведь в твоих глазах я все равно оправдан. Я хочу найти свою награду в твоём оправдании!»

Неужели я и вправду услышала эти слова? Если я не ошиблась, мой брат вновь обрёл способность правильно воспринимать происходящее. Он понял, что его обманом заставили убить жену и детей, что он стал жертвой дьявольской мистификации, и все же он искал утешения в оправдании мотивов своих преступлений. Он переживал искреннее горе, это было написано у него на лице, но душа его была при этом спокойна и чиста.

Возможно, его помешательство теперь приняло иную форму. Возможно, он не настолько пришел в себя, чтобы почувствовать весь ужас того, что совершил. О, я несчастная! Стать судьей своего героического брата! Разум подсказывал мне, что его решение было правильным, но мысли о моей собственной неразумности, трусости и опрометчивости, о моих преступных замыслах заставляли меня усомниться в том, смог ли бы кто-нибудь в моем положении проявить стойкость и мудрость.

И я была настолько малодушна, что, думая обо всем этом, вновь почувствовала прилив ненависти к Карвину и тихо воскликнула: «О, Карвин! Карвин! Ты ответишь за все это!»

Мой брат услышал это невольное восклицание. «Клара! — сказал он. — Возьми себя в руки. Ты всегда так красноречиво говорила о справедливости. Примени же свои принципы на практике и будь справедлива к этому несчастному. Орудие сделало свое дело, и с меня довольно.

Благодарю Тебя, Господи, за этот последний луч света. Мой враг также и Твой враг! Я думал, что это — человек, которого я часто видел и хорошо знал, но теперь, благодаря Твоему милосердию, мне открылась его истинная сущность. Если он передает мне Твои повеления, значит, он — мой друг. »

Меня охватило дурное предчувствие. Печаль Виланда постепенно уступила место безмятежному спокойствию. Его черты приобрели иное выражение, а глаза засветились необычным светом. Он продолжал говорить:

«Клара! Мне не следует оставлять тебя в сомнении. Я не знаю, что заставило тебя встретиться с этим человеком, которого ты называешь Карвином. Некоторое время я был виновен в том, что ты заблуждалась, ведь я понял из его отрывочных слов, что я стал жертвой человеческой злобы. Он предоставил меня моему собственному суду, и я молил Господа, чтобы мои сомнения были разрешены. Твои глаза слепы, твои уши глухи, и ты не можешь видеть и слышать того, кто ответил на мою мольбу.

Действительно, я был обманут. Тот, кого ты видела, был воплощением дьявола. Лицо и голос, который приказал мне принести в жертву жену и детей, принадлежали ему. Теперь он принял человеческий облик, а тогда вокруг него сиял небесный свет.

Клара, — продолжал Виланд, приблизившись ко мне, — ты должна умереть. Пусть посредник является дьяволом, но он получает приказания от Господа. Подчинись же со своим обычным смирением приговору, который нельзя ни обжаловать, ни отменить. Заметь время. Я даю тебе три минуты на то, чтобы ты призвала на помощь свое мужество и приготовилась к смерти». Он умолк.

Даже теперь, когда эта сцена живет только в моей памяти, когда вся жизнь во мне замерла, стоит мне вспомнить о ней, и кровь закипает у меня в жилах, а волосы становятся дыбом. Как и в тот момент, я сдвигаю брови и в отчаянии оглядываюсь вокруг себя. Я испытывала к смерти непреодолимое отвращение, но мгновенная смерть, которая мне угрожала, была ещё не так ужасна. Не ее я боялась.

Не за себя, а за Виланда болела моя душа. Я могла бы умереть, и не совершив никакого безжалостного убийства, предстать перед моим Судьей, но мой убийца останется жить и будет помнить о своем преступлении, и этим убийцей будет Виланд!