Это был храм его Господа. Дважды в сутки он отправлялся туда в полном одиночестве. Ничто, кроме физической неспособности передвигаться, не могло заставить его отказаться от этого посещения. Он не требовал от своих домочадцев, чтобы они следовали его примеру. Немногие из мужчин, таких же искренних в своей вере, были столь же скромны в суждениях и мнениях и столь же уважительны по отношению к другим людям, как мой отец. Моя мать была не менее благочестива, но ее воспитание приучило ее к другому способу свершения богослужения. Уединенность их жизни не давала ей возможности присоединиться к какой-либо из существующих конгрегации, но она со всей аккуратностью возносила молитвы и распевала гимны своему Спасителю, так, как это делали в Цинцендорфе. Мой отец не вмешивался в ее обычаи. Строго говоря, он принял свою систему не потому, что она была лучше других, а потому, что она очевидно была предназначена для него. Другие способы отправления богослужения, поскольку ими пользовались многие люди, он тоже считал вполне приемлемыми.

Его отношение к людям было исполнено кротости и милосердия. В чертах его лица была видна серьезность, но в ней не было примеси суровости или осуждения. Его голос, его жесты, его походка были одинаково спокойны. Его поведению были присущи выдержка и смирение; они снискали ему уважение даже тех людей, которым его убеждения были совсем чужды. Они могли называть его фанатиком и мечтателем, но они не могли не уважать его за искреннее чистосердечие и неизменную честность. Его вера в незыблемые нравственные устои была основой его собственного счастья. Однако и этому было суждено придти к концу.

Внезапно печаль, которая так часто овладевала им, начала становиться более глубокой. Порой у него вырывался вздох, а порой на глазах выступали слезы. На увещевания своей супруги он редко что-либо отвечал. Когда он снисходил до разговора, то намекал, что его душевный покой нарушен из-за того, что он уклоняется от исполнения своего долга. На него было возложено поручение, исполнение которого он всё откладывает. Он чувствовал, что ему был предоставлен некоторый период времени для сомнении и раздумий, но сейчас это время истекло. От него больше не ждут повиновения. Предназначенную ему задачу выполнил другой человек, и все, что теперь ему осталось, это только сносить наказание. Он не рассказывал о том, каким было это наказание. Кажется, это было всего лишь сознание своего греха. Оно было достаточно явный и усугублялось верой в то, что грех этот невозможно искупить.

Никто не мог смотреть на муки, которые он, по всей видимости, испытывал, без глубочайшего сочувствия. Время, вместо того, чтобы облегчить его бремя, делало его ещё тяжелее. Наконец, он намекнул жене, что его кончина близка. Воображение не подсказывало ему ни способа, ни времени его кончины, но он был преисполнен неискоренимой уверенности в том, что смерть близка. Он также верил в то, что ожидающая его смерть будет странной и ужасной. В общем, его предчувствия были неясными и неопределёнными, но они отравляли каждый миг его существования и причиняли ему бесконечные страдания.

ГЛАВА II

Ранним утром знойного августовского дня он покинул Меттинген и отправился в город. Он редко проводил дни вне дома, с тех пор как вернулся с берегов Огайо. В это время у него были срочные дела, которые не терпели отлагательства. Он вернулся вечером и казался очень подавленным и усталым. Его молчаливость и подавленность были более заметными, чем обычно. Брату моей матери, хирургу по профессии, случилось в этот вечер быть дома. Именно он потом часто и подробно рассказывал мне о происшедшем несчастье.

С наступлением позднего вечера беспокойство моего отца еще больше усилилось. Он уставился в потолок диким взором, и усилия окружающих отвлечь его от грез не имели успеха. Очнувшись от этого приступа задумчивости, он не выказал никакого удивления, но, приложив руку ко лбу, пожаловался дрожащим и испуганным голосом на то, что у него мозги похожи на раскаленные уголья. После чего вновь обнаружил признаки безумного страха.

Пощупав его пульс, мой дядя определил, что ему нездоровится, но не в такой степени, чтобы стоило беспокоиться, и приписал все эти признаки, главным образом, умственному расстройству. Он уговаривал моего отца собраться с мыслями и успокоиться, но напрасно. Когда пришло время ложиться спать, отец с готовностью направился в свою комнату. По настоянию матери он даже разделся и лег в постель. Но ничто не могло умерить его тревоги. Ее нежные увещевания он оборвал с некоторой суровостью. «Замолчи, — сказал он ей, — ибо от того, что я переживаю, есть только одно средство, и оно уже на подходе. Ты ничем не можешь мне помочь. Подумай лучше о себе и моли Бога дать тебе силы выдержать бедствия, которые ожидают тебя. »

«Чего же я должна опасаться? — спросила она. — О каком ужасном несчастье ты говоришь?» «Покой — пока я еще не знаю, как, — придет ко мне, и скоро. » Она снова начала его расспрашивать и высказывать свои сомнения, но он решительно положил конец разговору, строго приказав ей замолчать.

Никогда прежде она не видела его в таком состоянии. До этих пор он всегда был ласков с ней. При виде такой перемены ее сердце пронзила печаль. Она совершенно была не в состоянии понять или представить себе, в чем заключалась угрожающая им опасность.

Вопреки обычаю, лампу, вместо того, чтобы поставить на камин, оставили на столе. Над ней на стене висели небольшие часы, которые громко били через каждые шесть часов. Теперь приближался час, когда отец должен был идти в храм, где он молился. Благодаря долгой привычке, он всегда просыпался в это время, и часы сразу же начинали бить.

Теперь же он часто бросал на часы беспокойный взгляд. Ни одно движение указательной стрелки не ускользало от него. Как только время начало приближаться к двенадцати, его страх заметно увеличился. Страх моей матери был не меньше, но ей было приказано молчать. Все, что ей оставалось, это наблюдать за изменением выражения его лица и изливать свое сочувствие в слезах.

Наконец, стрелка часов подошла к двенадцати, и часы начали бить. Казалось, этот звук потряс моего отца до глубины души. Он тут же вскочил и накинул на себя широкий халат. Даже это он проделал с трудом, так как руки у него дрожали, а зубы стучали от страха. В этот час долг призывал его на вершину скалы, и, естественно, моя мать решила, что он намеревается отправиться туда. Всё же всё это было так необычно, что она не могла найти себе места от страха и дурных предчувствий. Она наблюдала за тем, как отец вышел из комнаты, и слышала его шаги, когда он поспешно спускался по лестнице.

Она уже было решила встать и пойти вслед за ним, но безумность этой мысли быстро заставила ее сдержать свой порыв. Он шел туда, куда никакая земная сила не могла побудить его взять с собой спутника.

Из окна комнаты она могла видеть скалу. Воздух был спокойным и прозрачным, но храм в темноте нельзя было рассмотреть. Страх и тревога не давали матери покоя. Она встала и села у окна. Она устремила взгляд на храм и на тропинку, которая вела к нему. Её воображение рисовало ей этот храм достаточно отчетливо, но его трудно было различить на фоне скалы. Тропинку она видела неясно, но ее муж либо уже прошел по ней, либо выбрал другой путь.

Чего же она боялась? Над ней и над ее мужем нависло какое-то несчастье. Он предсказывал беды, но признавался, что не знает, в чем они заключаются. Откуда они придут, эти беды? Будет ли эта ночь или этот час свидетелем свершения того, что предначертано? Ее терзали нетерпение и неизвестность. Сейчас все ее страхи были связаны с мужем, и она следила за временем почти с таким же жадным вниманием, как это только что делал отец.

В этом тревожном ожидании прошло около получаса. Ее взгляд был прикован к скале. Внезапно скала осветилась. Свет, исходивший из храма, осветил всё вокруг слабым светом, и мгновенно раздался громкий взрыв, похожий на взрыв мины. Она невольно вскрикнула, но новые звуки, которые она услышала, поразили ее еще сильнее. Это были пронзительные крики, звучавшие беспрестанно. Свечение, которое было распространилось еще дальше, моментально исчезло, но внутренность храма была ярко освещена.

Первой ее мыслью было, что кто-то выстрелил из пистолета и что храм загорелся. Она не стала раздумывать, но выбежала из комнаты и громко постучала в дверь спальни своего брата. Мой дядя был уже разбужен звуками взрыва, и тут же побежал к окну. То, что он увидел, ему тоже показалось пожаром. Громкие неистовые крики, донесшиеся после первого взрыва, казалось, взывали о помощи. Происшествие было необъяснимым, и он не мог оставаться на месте. Он уже отпирал дверь, когда услышал голос своей сестры, умолявшей его пойти туда. Он отозвался на ее мольбы со всей быстротой, на какую был способен. Он не стал расспрашивать её ни о чём, но поспешно спустился вниз по лестнице и побежал через луг, лежавший между домом и скалой. Криков больше не было слышно, но меж колоннами храма был виден огонь. Неровные ступени, вырубленные в скале, привели его на вершину. Три стороны храма подходили к самому краю, с четвертой же стороны, которую можно было считать фасадом, перед храмом была небольшая площадка, к которой и вела эта грубо вырубленная лестница. Мой дядя торопливо поднялся по ней. Спешка на мгновение лишила его сил. Он остановился, чтобы перевести дыхание, но тем временем пристально вглядывался вперед.

Между колоннами он увидел нечто такое, что смог описать не иначе, как облако, наполненное огнем. Оно было ярким, как само пламя, но при этом не поднималось вверх. Оно не занимало всего пространства, но висело в нескольких футах над полом. Ни одна часть здания не была охвачена огнем. Это зрелище было удивительным. Он подошел к храму. Как только он приблизился, огонь отступил, а когда он вошёл в храм, полностью исчез. Внезапность этой перемены усилила темноту, которая стала гуще в десять раз. Страх и удивление лишили его самообладания.

Происшествие, подобное этому, в месте, предназначенном для богослужения и молитвы, способно было заронить страх в самое отважное сердце.

Чьи-то стоны поблизости пробудили его путающиеся мысли. Постепенно он вновь обрёл способность видеть и разглядел в темноте очертания тела моего отца, лежавшего на полу. В эту минуту прибежала мать со слугами, несшими фонари, и дядя смог рассмотреть место происшествия. На моем отце, когда он вышел из дому, кроме широкого халата и комнатных туфель, были надеты рубашка и кальсоны. Теперь же он лежал совершенно обнаженный; его тело во многих местах было обожжено и покрыто синяками. На правой руке был след от ушиба чем-то тяжелым. Одежда его исчезла, и никто сразу не понял, что она превратилась в пепел. Волосы же и туфли остались целы.

Отца перенесли в спальню и оказали ему необходимую помощь, так как раны причиняли ему все больше страданий. По его искалеченной руке быстро распространилось омертвение, а вскоре и другие поврежденные части тела стали приходить в такое же состояние.

Отец впал почти в полное бесчувствие. Он никак не реагировал на то, что с ним делали. Он едва мог открыть глаза и с трудом отвечал на вопросы. Судя по его невнятным ответам, дело, по-видимому, происходило так: во время его молчаливой молитвы, когда его душа была наполнена страхом и смятением, храм внезапно пересек слабый луч света. Он тут же вообразил, что кто-то пришел туда с лампой. Ему показалось, что источник света находится позади него. Он только было обернулся, чтобы взглянуть на пришельца, как по его правой руке ударили, словно тяжелой дубиной. В ту же минуту от очень яркой искры загорелась одежда. Она моментально сгорела дотла. Вот все, что он поведал. Что-то в его поведении указывало на то, что рассказ его был неполон. Мой дядя был склонен думать, что это была лишь часть истины.

Тем временем болезнь, которая таким странным образом поразила моего отца, стала подавать более зловещие признаки. Лихорадка и бред перешли в летаргический сон, а через два часа наступила смерть. Но еще до этого нестерпимый запах от постепенного разложения заставили удалиться из его комнаты и из дома всех, кого не удерживал там долг.

Такою была кончина моего отца. Ничто не могло быть более таинственным. Когда мы вспоминали его мрачные предчувствия и неодолимый страх, когда мы думали о том, что его характер, место и время молитвы, должны были бы обезопасить его от людской злобы, когда мы припоминали чистоту и прозрачность воздуха, при которых пожар был невозможен, то к какому же решению мы должны были придти?

Неизвестно откуда взявшийся луч света, удар по руке, эта злополучная искра, взрыв, звук которого слышен был так далеко, огненное облако, нависшее над телом моего отца, безвредное для здания, хотя и полное огня, внезапное исчезновение этого облака при приближении моего дяди — какой вывод мы могли сделать из всех этих фактов? В их истинности сомневаться не приходилось. Свидетельство моего дяди особенно достойно доверия, поскольку никто другой не обладает более скептическим складом ума, и ему присуща неизменная вера только во все естественное.

Мне в то время было шесть лет. Впечатления от этих событий не изгладились у меня до сих пор. Едва ли я была способна судить о том, что тогда происходило, но по мере того, как я взрослела и узнавала все новые факты, мысли об этом происшествии все чаще приходили мне в голову. Их схожесть с недавними событиями заставляла их всплывать в моей памяти все чаще и чаще и побуждала меня искать для них новые объяснения. Было ли это наказание за неповиновение — удар карающей невидимой руки? Было ли это новым доказательством тому, что Божественное Провиденье вмешивается в человеческие жизни, кладет им конец, выбирает себе слуг, дает им поручения и подчиняет их своей воле без всякого обсуждения? Или же его смерть была вызвана просто неправильным током того флюида, который греет наше сердце и нашу кровь, причиной чему стало переутомление за прошедший день, или же, согласно выявленным законам, состояние его ума? *