Он не поднялся с полу, но стиснул руки и сказал умоляющим голосом: «Я сгину. Я стал дьяволом, вид которого сводит людей с ума. Ты меня таким и считаешь! Ты проклинаешь меня, ты считаешь меня злобным чудовищем и исчадием ада. Я смотрю вокруг себя: все кругом выглядит пустынным и заброшенным. Твой дом и дом твоего брата стоят пустые и покинутые. Ты умираешь вдали от меня! Страх нашептывает мне, что случилось что-то ужасное и что я — невольная причина этому».

О чем он говорит? Разве он не признался сам, что он насильник? Разве стены этой комнаты не были свидетелями его ужасных замыслов? Я снова стала умолять его уйти.

Он поднял на меня свой взгляд. «Боже милосердный! Что же я такого натворил? Я думаю, что знаю, в чем я виноват. Возможно, я зашел дальше, чем хотел. Страх, что это действительно так, заставил меня покинуть мое убежище. Я пришел, чтобы исправить то зло, которому причиной была моя опрометчивость, и помешать свершиться еще большему злу. Я пришел сознаться в своих проступках. »

«Несчастный! — вскричала я, как только душившие меня чувства позволили мне заговорить. — Почему призраки моей невестки и её детей не восстанут, чтобы обвинить тебя? Кто повредил рассудок Виланда? Кто привел его в ярость и довел до убийства? Кто иной мог это сделать, кроме тебя да дьявола, с которым ты в сговоре?»

При этих моих словах на его лице появилось новое выражение. Он снова устремил глаза к небу. «Если у меня есть память, если я жил на этой земле, то я невиновен. Я не хотел причинять зла, но моя глупость, пусть косвенным путем, стала причиной несчастья. Но что ты сказала? Твой брат сумасшедший! Его дети мертвы!»

Какой вывод я должна была сделать из этих его слов? Было ли его поведение искренним или притворным? И все же, как я могла заподозрить участие человека во всех этих событиях? Но если влияние, оказанное на моего брата, носило сверхъестественный или маниакальный характер, то разве не могло то же самое произойти со мной? Затем я вспомнила, что голос, прозвучавший в ту ночь, должен был спасти меня от Карвина. Эта мысль помогла мне немного утишить мой страх перед этим человеком и понять абсурдность моих обвинений.

«Увы! — сказала я. — Мне некого обвинить. Предоставь меня моей судьбе. Исчезни с этого места жестокого преступления и отчаяния. »

Карвин некоторое время стоял в печальной задумчивости. Наконец, он произнес: «Что же тут произошло? Я пришел искупить свои преступления: расскажи мне все о них. У меня ужасные предчувствия. Что же случилось?»

Я молчала, однако, припомнив намеки и слова, произнесенные этим человеком, когда я обнаружила его в своем чулане, свидетельствовавшие о том, что он знает о существовании силы, которая покровительствует мне, я спросила с нетерпением: « Что это был за голос, который приказал мне остановиться, когда я пыталась открыть чулан? Чье лицо я видела у подножия лестницы? Скажи мне всю правду».

«Я и пришел, чтобы сказать всю правду. Твои намеки странны и ужасны. Возможно, я имею лишь слабое представление о том, какое зло причинило мое безрассудство, но я исполню то, за чем пришел. Это мой голос ты слышала! Это мое лицо ты видела!»

На мгновение я засомневалась в том, не перепутала ли я что-нибудь. Как он мог одновременно стоять у меня за спиной и прятаться в чулане? Как он мог стоять рядом со мной и быть невидимым? Но если этот вибрирующий голос и яростное лицо принадлежали Карвину, тогда он руководил действиями моего брата и был автором этого ужасного злодеяния.

Я снова отвела от него взгляд и попыталась заговорить. «Уходи! Ты обманщик! Ты безжалостный и неумолимый злодей! Уходи!»

«Я уйду, — сказал он печально. — Но все же, каким бы злодеем я ни был, неужели я не могу исправить зло, которое причинил? Я пришел сюда как раскаявшийся преступник. Я нанес тебе оскорбление и хочу отдать себя на твой суд, признаться тебе в моих преступлениях и постараться искупить их. Я обманывал тебя, твои страхи забавляли меня, я задумал погубить твою репутацию. Теперь я пришёл сюда, чтобы развеять твои заблуждения, избавить тебя от этого страха, восстановить твою репутацию, насколько это возможно.

Вот в чем заключается моя вина, вот что грызет мою совесть. Ты не станешь слушать меня? Выслушай, а потом уже выноси свой приговор. Все, что я прошу, — это внимательно выслушать меня. »

«Что?! — воскликнула я. — Разве не твой голос приказал моему брату обагрить руки кровью его детей и задушить этого ангела любви его жену? Разве не по твоему приказу он ищет моей смерти и смерти Плейела? Разве не ты сделал его палачом своей собственной семьи? превратил его из достойнейшего человека в существо, хуже животного? лишил его разума? приговорил его к кандалам и наручникам до конца его дней?»

При этих словах глаза Карвина засверкали, а сам он словно оцепенел. Ни одним словом он не ответил на эти чудовищные обвинения. Однако я в эту минуту была почти не в состоянии внимать каким-либо оправданиям с его стороны. Он отошел в дальний угол комнаты, и лишь немного придя в себя, заговорил:

«Я вовсе не негодяй. Я никого не убивал. Я только использовал чудодейственный инструмент, не желая причинить зла, но сделал это неосторожно. За мою опрометчивость я понесу большое наказание, раз мои поступки привели к такому несчастью. » Он помолчал.

Я также молчала. Я боролась с собой, чтобы заставить себя выслушать его рассказ. Увидев это, он продолжал:

«Вы не знаете о существовании одной такой способности, которой я обладаю. Я не знаю, как она называется. Она позволяет мне подражать любому голосу и делать так, чтобы он звучал в любом месте и на любом расстоянии, как мне надо.

Я не знаю, есть ли такая способность у других людей. Вполне вероятно, что этому искусству можно обучить каждого, хотя особое устройство своей гортани я обнаружил еще в ранней юности. Я был бы благодарен Господу, если бы умер, не зная о своем скрытом даре. Он не принес ничего, кроме горя и разрушения.

Некоторое время обладание таким могущественным и удивительным даром наполняло меня чувством гордости. Не имея принципов, обреченный на нищету, обуреваемый бурными страстями, я поставил это мощное оружие на службу своим желаниям и своему тщеславию. Я не буду рассказывать о том, как старательно я развивал свой дар, который, казалось, не имел пределов, не буду рассказывать и о разных случаях, когда мне удавалось успешно использовать его для того, чтобы распространить суеверие, получить выгоду или посеять страх.

Я уехал из Америки, из своей родной страны, еще в юности. В жизни мне приходилось с большим или меньшим успехом использовать свой исключительный дар. Наконец, один человек, которого я называл своим другом, втянул меня в дела, которым нет оправдания, хотя их можно и простить.

Предательство этого человека заставило меня уехать из Европы. Я вернулся на родину, будучи неуверенным в том, что моё молчание и неизвестность спасут меня от его злобы. Я поселился на окраине города, облачился в шутовской наряд и принял обличье простолюдина.

Моим основным видом отдыха были прогулки. Моими любимыми местами были лужайки и сады Меттингена. В этом восхитительном уголке буйство природы было укрощено, благодаря разуму и искусству человека, и каждая новая встреча приносила новое наслаждение.

Я наслаждался одиночеством: я был пресыщен общением с людьми, а благоразумие предписывало мне остерегаться встреч с ними. Поэтому я долго избегал общения с вашей семьёй и посещал эти места в основном по ночам.

Я не уставал восхищаться местоположением и украшением вашего «храма». Много ночей я провел под его крышей, предаваясь нерадостным размышлениям. Если во время моих частых прогулок я видел, что это место занято, я направлялся в другую сторону. Однажды вечером, когда прошел дождь, судя по тому, что в храме царила тишина, я заключил, что там никого нет, и поднялся туда. Небрежно оглянувшись вокруг себя, я заметил на постаменте вскрытое письмо. Конечно, прочитать его было проступком против правил вежливости. В этом, однако, я вполне повинен.

Едва я успел дочитать до середины, меня встревожили шаги вашего брата. Спуститься со скалы с противоположной стороны было невозможно. Я был не готов к встрече с посторонними людьми. Помимо неловкости, которая сопровождала бы такую встречу в подобных обстоятельствах, для моей безопасности требовалось сохранение тайны моего местопребывания. Тысячу раз я клялся себе, что никогда больше не буду использовать свой опасный дар, но сила привычки и обстоятельств была такова, что я использовал свои способности для того, чтобы остановить вашего брата и заставить его отправиться обратно, не поднявшись наверх. Из своего убежища внизу скалы я часто слышал обрывки ваших бесед и хорошо знал голос вашей невестки.

Через несколько недель после этого я снова спокойно сидел в этом укромном уголке. Как я полагал, темнота позднего вечера спасала меня от постороннего вторжения. Однако я ошибался, так как, судя по голосам, на холм поднимались Виланд и Плейел, ведя между собой серьёзный спор.

Я не думал, что из моей предыдущей выходки могло получиться что-то нехорошее, но всё же раскаивался в том, что сошел с намеченного пути. Теперь же мне совсем не хотелось прибегать к этому способу, так как меня подстегивало неуместное любопытство, а кроме того, я нашел на краю холма яму, заросшую кустарником, где мог спокойно спрятаться. В эту яму я и забрался.

Предметом спора был вопрос об отъезде в Европу. Плейел признался, что его стремление уехать усиливалось из-за молчания Терезы де Штольберг. У меня возникло непреодолимое желание вмешаться в их разговор. Тщетно я боролся с укоренившейся привычкой. Я пытался не думать о своей непорядочности, а старался думать о том, какую выгоду я от этого получу. Предложение Плейела не отличалось мудростью, но он подкреплял его правдоподобными доводами и защищал с неутомимым пылом. Наверное, ваш брат был озадачен, вероятно, утомлен, однако Плейел не мог его переубедить. Я понял, что положить конец этому спору в пользу Виланда было бы благим делом. Поэтому я воспользовался возобновлением их разговора и уверил их в отрицательном отношении Катарины к отъезду в Европу и в смерти саксонской баронессы. Причем последнее было просто моей выдумкой, но по представлению Плейела, это было вполне вероятно. Не стоит говорить о том, что своей цели я достиг.

Вот так во мне снова пробудилась страсть к таинственности, так я припомнил все свои способы вводить людей в заблуждение, которые мне казались безвредными. На этот раз мне труднее было отказаться от своих проделок. Я не могу передать, какое удовольствие я получал о этих своих выходок, но я не обдумывал ничего заранее. Я просто пользовался моментом и подчинялся необходимости.

Я не должен ничего от вас скрывать. Ваши принципы учат вас презирать проявления чувственного темперамента, однако с некоторой неохотой я должен признать, что обладаю именно таким темпераментом. Вы считаете свою служанку Юдит такой же невинной, как и красивой, однако вы взяли ее из семьи, где притворство, как и распутство, являются нормой жизни. Меня привлекли ее чары, а ее жизненные правила не отличались твердостью, что было ясно видно.

Не думайте, что я соблазнил ее. Ваша служанка не лишена женских прелестей и женских добродетелей, но ее научили извлекать из них пользу, торгуя ими. Теперь, посещая Меттинген по ночам, я преследовал двойную цель, и мои отношения с вашей служанкой открывали мне доступ в ваш дом в любое время.

На вторую ночь после нашей с вами встречи, такой короткой и такой непредвиденной с обеих сторон, мною овладел какой-то демон озорства. По словам моей подружки, ваши совершенства были так велики, что были почти божественными. В её нескладных, но обстоятельных рассказах вы становились женщиной, достойной поклонения. Особенно много она говорила о вашей храбрости, поскольку ей самой ее не доставало. К привидениям и домовым вы относились с презрением. Вы не остерегались разбойников. В этом уединенном доме вы жили так спокойно и чувствовали себя в такой безопасности, словно находились среди толпы.

Поэтому у меня и возник неопределённый план подвергнуть проверке вашу храбрость. Женщина, способная не растеряться при виде опасности, не подчиниться беспричинной панике, разобраться в истинном ходе событий, проявить свои лучшие качества, такая женщина — просто чудо.

Мой способ проверить это был ясен и прост. Мне надо было изобразить диалог, в котором речь шла бы об убийстве, но жертвой этого предполагаемого убийства должны были быть не вы, а кто-то другой. Я не подумал, что вы примете эти угрозы на свой счет. Если бы вы хранили молчание и просто слушали, вы бы услышали шум борьбы и мольбы жертвы, которая якобы тоже находилась в чулане и голос которой принадлежал бы Юдит. Эта сцена вызвала бы ваше сочувствие, и в зависимости от того, остались ли бы вы лежать в постели или попытались бы войти в чулан, чтобы помочь страдалице, я судил бы о вашей храбрости. Те случаи, когда Юдит рассказывала мне о вашем бесстрашии и сообразительности, убедили меня в том, что вы не из трусливых.

По подсказке Юдит, я нашел лестницу и забрался по ней к окну вашего чулана. Оно достаточно велико, чтобы можно было просунуть в него голову, а это вполне соответствовало моим целям.

Я не могу передать, как я был поражен и удивлен вашим стремительным побегом. Я поспешно убрал лестницу, а затем, побуждаемый любопытством и желанием удостовериться в вашей безопасности, я отправился вслед за вами. Я увидел вас распростертой на траве перед домом вашего брата, вы были без сознания и не двигались. Само собой разумеется, мне пришла в голову мысль разбудить ваших родных. Положение было критическим, и у меня не оставалось времени для выбора. Внезапно у меня возникла одна идея. Я приложил губы к замочной скважине и прокричал слова, которые тут же разбудили спящих в доме. Мой голос звучал очень убедительно, так как мои способности были подкреплены долгими и усердными упражнениями.

Я долго и мучительно раскаивался в том, что произошло. Меня немного утешала мысль о том, что я не хотел причинять зла, и я снова клялся себе в том, что больше никогда не буду прибегать к таким опасным экспериментам. И некоторое время я придерживался принятого решения.