Теперь, думала я, ясно, что Виланд либо маньяк, верный слуга Господа, либо жертва дьявольского обмана или жертва человеческой хитрости.

Мне пришло в голову, что во время своего визита к нему мне следует хранить молчание. Визит должен быть коротким: меня устроит, если я только лишь взгляну на Виланда. Поскольку перемена в его сознании была бы нежелательна, я буду вести себя так, чтобы подобная опасность не возникла, иначе я могу причинить ему вред.

Но я была не в силах преодолеть отрицательного отношения дяди к этой затее. Все же я настаивала, и он понял, что для того, чтобы я добровольно отказалась от нее, ему следует быть более откровенным со мной. Тогда он взял обе мои руки в свои, и взволнованно глядя мне в лицо, произнес: «Клара, тебе нельзя идти к нему. Мы должны уехать отсюда как можно скорее. Глупо скрывать от тебя истину, и, поскольку заставить тебя отказаться от этой затеи возможно, лишь сказав тебе всю правду, следует тебе сказать её.

Моя дорогая девочка, — продолжал он с еще большей настойчивостью, — на самом деле безумие твоего брата носит странный и пугающий характер. Его душа, которая раньше руководила его телом, исчезла. Остался только внешний облик, но умного и доброжелательного Виланда больше не существует. Теперь им полностью владеет ярость, которая жаждет крови, которая восстанавливает его против всех людей, которая направляет его силы против всего того, что было ему когда-то дорого.

Тебе не следует спускаться к нему в его подземелье. Он взглянет на тебя не раньше, чем даст выход своей ярости. Он моментально сбросит свои оковы и кинется на тебя. И ничто тогда не спасет тебя от него.

Он не избавился от той иллюзии, которая побудила его убить Катарину и детей. Этот призрак, это воображаемое им существо требует у него твою жизнь и жизнь Плейела. Виланд жаждет выполнить это требование. Дважды он бежал из тюрьмы. В первый раз, как только он оказался на свободе, он поспешил к дому Плейела. Была полночь, и Плейел уже лежал в постели. Виланд, никем незамеченный, пробрался к нему в спальню и поднял полог кровати. По счастью, Плейел в этот момент проснулся и сумел избежать яростного нападения своего шурина, выпрыгнув из окна во двор. Счастье, что он не разбился. Поднялся шум, и, после усердных поисков, твоего брата нашли в твоей спальне, в твоем доме, где он, без сомнения, пытался найти тебя.

На него надели еще одни кандалы и удвоили стражу, но каким-то чудесным образом ему снова удалось вырваться на свободу. Теперь он, по чьей-то неосторожности, знал о твоем местопребывании, и если бы весть о его побеге не распространилась бы мгновенно, твоя смерть пополнила бы список его ужасных деяний.

Теперь ты видишь, насколько опасна твоя затея. Тебе не только не следует видеться с ним, но ты должна уберечь его от возможности обагрить свои руки твоей кровью. Ты должна уехать из этой страны. Нет надежды на то, что он когда-нибудь выздоровеет, и никакими мерами нельзя обеспечить тебе безопасность, как только разделив вас океаном.

Признаюсь, я приехал сюда с намерением жить вместе с вами, но все эти несчастья изменили мои планы. Твоя безопасность и мое счастье заключаются в том, чтобы ты уехала вместе со мной, и я прошу тебя согласиться на это с легкой душой. »

После этих слов невозможно было настаивать на моей затее. Я с готовностью согласилась не искать встречи с Виландом. Я также согласилась уехать в Европу — не потому, что надеялась доехать туда, а потому, что, поскольку мои религиозные принципы воспрещали мне самоубийство, перемена обстановки должна была обеспечить мне несколько дней жизни.

Какую историю мне пришлось услышать! Я была приговорена к смерти, но не таким человеком, который был возмущен моим поведением, который сознавал незаконность своих побуждений, который хитростью и обманом шел к своей цели, а человеком, который полагал, что он подчиняется небесной воле, и почитал свои ужасные поступки проявлениями высшей добродетели, человеком, чья неумолимая ярость была прямо пропорциональна его уважению и любви ко мне, человеком, который был нечувствителен к страху наказания и позору!

Тщетно я пыталась бы остановить его руку, взывая к нему по-сестрински или по-дружески: мои призывы привели бы только к погибели. Будь я ему неродная, будь я самым презренным существом на земле, я была бы в безопасности.

Разумеется, говорила я себе, моя судьба исключительна. Безумие, которое овладело моим братом, может овладеть и мной. Мой противник находится под стражей, и на него надели наручники, но мне все равно грозит опасность. Я живу не в лесу и не среди дикарей, и всё же, сижу ли я дома или иду по улице, нахожусь ли среди толпы или в одиночестве, я могу стать жертвой бесчеловечного насилия: моя жизнь находится в постоянной опасности, и опасность эта грозит со стороны родного брата!

Я вспомнила свой сон, я вспомнила пропасть, к которой меня манил брат, я вспомнила: когда я была на краю гибели, у того, кто завлёк меня туда, были все черты Виланда. Вот как осуществился этот пророческий сон!

Образы, которые я видела в этом пророческом сне, неизбежно были связаны с Карвином. В пароксизме отчаяния я считала его главным действующим лицом этого обмана, автором этого чёрного замысла, руководителем этой страшной бури.

Наступает некоторое облегчение, когда мы находим или думаем, что нашли, того, кто был причиной наших страданий,

того, на кого мы можем излить наш гнев и кому мы можем отомстить. Я перебирала все события, которые произошли после первой нашей встречи с Карвином, и раздумывала над тем, что написал в своем письме мистер Ладлоу. У меня были сильные подозрения, которые в моей голове смешивались с представлением о сверхъестественном вмешательстве. Я думала о том, что именно Карвин был тем врагом, чьи злые козни погубили нашу семью.

Я жаждала все узнать и отомстить. Я с неохотой думала о своем скором отъезде, поскольку тогда я лишалась возможности разузнать все, что мне хотелось, а потом отомстить. Через два дня мы должны были уехать. Через два дня мне придется навеки проститься с родной страной. Разве не следует мне побывать в последний раз в том месте, где случилось несчастье? Разве не следует мне пролить слезу над могилой моей невестки и ее детей? Разве не следует мне посетить их покинутый дом, для того чтобы вид его стен и внутреннего убранства сделали мою вечную печаль еще сильней?

Эта мысль вызвала у меня дрожь. Казалось, над этим местом нависла смертельная опасность. Как много воспоминаний возникнет у меня при попытке вызвать в памяти образы тех, кого я потеряла!

Меня мучило искушение отказаться от задуманного, но я внезапно вспомнила, что оставила среди бумаг свою тетрадь со стенографическими записями. Я писала в этой тетради в ту ночь, когда Плейел из любопытства неосторожно заглянул в неё через моё плечо. В тот момент я писала в ней о происшествии, случившемся со мной в летнем домике в « убежище». Обрывки того, что он увидел, привели его к такой роковой ошибке!

Я привела в порядок все свое хозяйство. Однако эту рукопись, в которой были описаны самые секретные события моей жизни, я хотела уничтожить. Поэтому я должна была вернуться в свой дом и сделать это немедленно. Мне не хотелось выслушивать возражения друзей, когда я сообщу им о своих планах. Поэтому, под предлогом прогулки на свежем воздухе,

поскольку день был удивительно ясным, я попросила у мистера Холлета его фаэтон.

Мою просьбу благополучно выполнили, и я приказала слуге отвезти меня в Меттинген. У ворот Меттингена я отпустила его, так как намеревалась вернуться обратно в экипаже брата.

ГЛАВА XXII

Обитатели «Шляпы» встретили меня со смешанным чувством радости и удивления. Их сердечность, приветливость и искренняя любовь согрели мои чувства. Спрашивая меня о здоровье, они избегали упоминать о причине моей болезни. Они были честными людьми, и я очень любила их. Мои слёзы смешались с их слезами, когда я сказала им, что я уезжаю в Европу, и обещала писать им о себе во время моего долгого отсутствия.

Они очень удивились, когда я сообщила им о своем намерении пойти в мой коттедж. На их лицах выразился испуг, и они пытались отговорить меня идти в дом, который, как они полагали, был населен тысячами призраков.

Однако их мрачные опасения никак не повлияли на мою решимость. Я отправилась по заросшей тропинке, которая вела к моему дому. Повсюду царили заброшенность и запустение. Небольшой огороженный клочок земли, вдоль которого шла тропинка, служил семейным кладбищем. Я должна была пройти мимо него. До этого я намеревалась пройти за ограду и посмотреть на надгробия с надписями, которые дядя установил на могилах Катарины и ее детей, но теперь, как только я подошла к этому месту, сердце мое сжалось, и я поспешила уйти подальше оттуда.

Когда я подошла к углублению в скале, сердце мое снова сжалось. Я отвернулась в сторону и постаралась пройти мимо как можно скорее. В доме царили мрак и тишина, ставни были закрыты, двери заперты. Все кругом было связано с историей моей жизни и жизни моего брата. Я вошла в дом, поднялась по лестнице и отперла дверь своей комнаты. Я с трудом обуздала воображение и утихомирила страхи. Любые случайные тени и звуки превращались для меня в манящие, зовущие к себе образы.

Я подошла к чулану, отперла его и со страхом заглянула внутрь. Все вещи лежали на своих местах. Я поискала рукопись и нашла ее там, куда обычно клала. После этого ничто меня здесь не удерживало, и все же я стояла в задумчивости посреди своей спальни. Я думала о том, что много времени тому назад эта комната была приютом спокойствия и любви, я сравнивала ту печаль, которую она теперь навевала на меня, со своими прежними впечатлениями и раздумывала о том, что вижу её в последний раз.

Именно здесь, в этой комнате я наблюдала за странным поведением Карвина, именно здесь этот враг человечества на мгновение сбросил с себя личину. Именно здесь я узнала о заговоре с целью убийства, именно здесь этот заговор был осуществлен.

Эти воспоминания лишали меня воли и самообладания. У меня подкосились ноги, и я опустилась на стул. С моих губ сорвались какие-то неясные, невнятные восклицания. Я произнесла имя Карвина и призвала на его голову вечное несчастье, такое же, какое навлекла на нас его злоба. Я умоляла всевидящие небеса вывести на чистую воду и наказать этого предателя, и обвиняла Провидение в том, что оно не торопится наказать его за все его злые козни.

Я уже упомянула о том, что окна в доме были закрыты ставнями. Однако сквозь щели в ставнях пробивался слабый свет. Свет проникал в чулан через маленькое оконце, и сквозь закрытую дверь, через замочную скважину тоже проникал тусклый луч света. В комнате царил полумрак, который позволял различать отдельные предметы, но очертания более мелких вещей скрадывала темнота.

Этот полусумрачный свет соответствовал моему настроению. Воспоминания о прошлом лишали меня сил. Мысли о будущем внушали мне отвращение. Зачем мне жить дальше? — пробормотала я. — Зачем влачить жалкое существование? Все те, ради кого стоило жить, погибли. И разве я сама не нахожусь на грани смерти?

В этот момент мое отчаяние сменилось другим настроением. Мои нервы уже не казались мне такими расшатанными. Мои силы, которые уже давно замерли во мне, воскресли вновь. Внезапно моя душа наполнилась новой энергией, и у меня в голове мелькнула мысль о том, что было бы мудро и вполне реально враз положить конец всем моим мучениям.

Я знала, как можно уйти из жизни. Я неплохо владела ланцетом и умела отличить вену от артерии. Если я перережу себе вены, я избегну всех тех бед, которым мне грозит мое будущее, и найду себе прибежище в тихой смерти.

Я поднялась с стула, так как слабость совсем прошла, и поспешила к чулану. Ланцет и другие мелкие инструменты лежали в коробке, которую я там хранила. Хотя мои мысли были заняты только одним, я всё же продолжала прислушиваться к любому постороннему звуку. Мне показалось, что я слышу шаги у дверей дома. Мне пришлось прекратить свои действия, и я бросила нетерпеливый взгляд в сторону дверей спальни, которые были открыты. Я не увидела ничего, кроме тени, упавшей на пол, в которой я разглядела очертания мужской фигуры. Если это и впрямь был какой-то мужчина, то я склонна была думать, что, вероятно, некто подошедший близко к моему дому мог услышать мои восклицания.

У меня застучали зубы, и мое недолгое спокойствие сменилось страшным смятением чувств. Так ведь было и в ту ужасную ночь, когда передо мной возникло устрашающее видение. Так случилось и в ту ночь когда злая судьба Виланда явилась перед ним в человеческом образе. Какое же ужасное видение явится моему взору?

Я вся превратилась в зрение и слух. Вскоре тень пришла в движение, огромная бесформенная нога ступила в комнату, тень вышла из своего убежища и проскользнула в мою спальню. Это был Карвин!

Я кричала, сколько у меня хватало дыхания. Я махала руками, насколько у меня хватало сил, чтобы он сгинул. Моих сил хватило не надолго, я упала в обморок.

О, если бы это благодатное забвение длилось вечно! Я очнулась слишком скоро. Как только ко мне вернулась способность ясно видеть, то же ненавистное видение снова предстало передо мной, и я снова лишилась чувств.

И во второй раз непокорная природа вырвала меня из объятий смерти. Я обнаружила, что лежу на своей кровати. Когда я обрела способность видеть, Я вспомнила только, что у меня есть причина для страха. Мое расстроенное воображение рисовало мне какой-то неясный образ. Я медленно и с трудом оглядела комнату, и снова мой взгляд наткнулся на Карвина.

Он сидел на полу, опершись затылком о стену, ноги его были вытянуты, лицо закрыто руками. Только тем, что он находился от меня на некотором расстоянии и в его позе не было ничего угрожающего, а его зловещей физиономии не было видно, можно было объяснить тот факт, что на этот раз я не ощутила такого сильного удара. Я отвела от него взгляд, но не лишилась чувств.

Ощутив, что я очнулась, он поднял голову. Это движение привлекло к себе мое внимание. Выражение его лица было кротким, и в то же время в нем сквозили удивление и печаль. Я отвела глаза и слабым голосом воскликнула: «О, сгинь, сгинь навеки! Я не могу жить, видя тебя перед собой!»