Мое молчание не могло скрыть от дяди того состояния, в котором я находилась. Он прикладывал неимоверные усилия, чтобы отвлечь меня от таких опасных размышлений. Со временем его старания принесли некоторые плоды. Ко мне снова вернулись душевные и физические силы. Я могла подумать о том положении, в котором находился мой брат, и о причинах столь ужасного происшествия.

Я постоянно меняла свое мнение относительно этого дела. Иногда я думала, что привидение носило сверхъестественный характер. У меня не было оснований не верить этому. Я не могла отречься от своих религиозных верований, свидетельства остальных людей были единодушными и единогласными: и то, и другое убеждало меня в существовании дьявольских сил и в том, что они часто вторгаются в пределы нашего мира.

Эти мысли связывались у меня с представлением о Карвине. Есть ли доказательства тому, говорила я себе, что демоны неподвластны человеку? Эту истину могли извратить и принизить только невежды. Догмы простонародья в отношении этого предмета являются на редкость абсурдными, но, хотя ученые могут пренебрегать ими, мы не можем полностью отрицать возможности того, что людям иногда помогают потусторонние силы.

Религиозные предрассудки достойны презрения. Колдовство, его орудия и чудеса, договор, скреплённый кровью, запах серы, раскаты грома — всё это чудовищная чепуха и химера. Все это не имело никакого отношения к событиям, вдохновителем которых был Карвин. Едва ли можно отрицать, что в природе есть сознательные существа, непохожие на людей, но являющиеся такими же носителями духа и сознания. Нельзя отрицать и того, что их помощью можно воспользоваться для исполнения злодейских замыслов. Замыслы этого человека покрыты мраком. Границы его власти неизвестны, но разве не очевидно, что сейчас он напрягает последние силы?

Я вновь перебрала в памяти все, что знала о Карвине. Здесь он проявил свою истинную сущность, оставаясь, однако, в человеческом обличье. Я слышала чей-то голос и видела чье-то лицо, но они принадлежали существу, намеренному не содействовать, а помешать замыслам Карвина. Между ними существовала вражда. Карвин был злодеем, чьим замыслам мешало осуществиться вмешательство свыше. Но как это совместить с той хитрой западнёй, в которую попался мой брат? В случае с ним вмешательство носило и сверхъестественный, и злостный характер.

При мысли об этом мои размышления потекли по другому руслу. В злобности той силы, которая руководила действиями брата, сомневаться не приходилось. Жена брата и его дети были мертвы, они погибли в страхе и ужасе, но разве можно безоговорочно утверждать, что их убийца был преступником? Он был оставлен на суд своей совести, мне было известно его поведение на суде и то, как он вел себя после: все совпадало, ни разу он не отрекся от величия своей добродетели, он отклонил все обвинения, ссылаясь на Божью волю и на свою прошлую жизнь. Конечно, в его речах была своя правда: ничто, кроме приказа свыше, не могло поколебать его волю, и ничто, кроме безошибочного свидетельства Божьего соизволения, не могло поддерживать его дух в его теперешнем состоянии.

ГЛАВА XXI

Вот таким мыслям я и предавалась в течение некоторого времени. Моя слабость и нежелание быть объектом любопытства и сочувствия не давали мне появляться на людях. Я упрямо отказывалась встречаться с теми, кто приходил ко мне, дабы выразить свои добрые чувства или удовлетворить свое любопытство. Моим постоянным компаньоном оставался дядя. Ничто не могло меня так утешить, как беседы с ним.

В моих чувствах к Плейелу, казалось, произошла полная перемена. Часто случается так, что одно сильное чувство подавляет другое. Мои мысли и чувства были поглощены недавними несчастьями, и теперь, когда рана немного затянулась, любовь, которую я питала к этому человеку, казалось, совсем исчезла.

До сих пор у меня не было подлинных причин для отчаяния. Ведь я была невинна в том, что заставляло его держаться вдали от меня. У меня были основания надеяться, что моя невиновность будет в свое время неопровержимо доказана и что вместе с его уважением ко мне вернется и его любовь. Теперь же, хотя мне все так же неприятно было думать о том, что он считает меня преступницей, я не испытывала такого негодования, как прежде. Мне хотелось, чтобы он отрекся от своих подозрений не для того, чтобы вернуть его любовь, но потому, что считала его замечательным человеком и восхищалась им, и еще потому, что он сам был бы счастлив удостовериться в моей невиновности.

Мой дядя сообщил, что они виделись друг с другом после того, как дядя вернулся из Европы. Из содержания их беседы я поняла, что Плейел старательно избегал упоминания о тех событиях, которые навлекли на меня такие страшные подозрения. Я не могла понять, почему он ничего не сказал дяде по этому поводу. Вероятно, время или какие-то новые события заставили его переменить свою точку зрения. Вероятно, он не хотел, хотя и считал меня виновной, ронять меня во мнении моего ближайшего родственника. Я поняла, что он часто навещал меня во время моей болезни, провел много ночей у моей постели и выражал крайнее беспокойство по поводу состояния моего здоровья.

От путешествия, в которое он собирался отправиться после нашей последней встречи, его заставила отказаться происшедшая вслед за этим катастрофа. До сих пор я ошибалась относительно причин, побудивших его предпринять это путешествие. Дядя объяснил мне, в чем было дело, и его рассказ возбудил во мне удивление, но не сожаление. В ином состоянии духа я, возможно, пришла бы в еще большее отчаяние, но в данный момент это доставило мне больше удовольствия, чем огорчения. Вероятно, это было не самое выходящее из ряда вон событие из описанных здесь. Оно вызовет у вас меньше удивления, если я добавлю, что мое безразличие оказалось временным и что по происшествии нескольких дней стало ясно, что мои чувства лишь на время умерли во мне, а не исчезли насовсем.

Тереза де Штольберг была жива. Она решила найти своего возлюбленного в Америке. Для того чтобы скрыть свой отъезд, она распространила слухи о своей смерти. Она поручила себя покровительству Бертрана, преданного слуги Плейела. Пакет, который Плейел получил из рук своего слуги, содержал в себе известия об ее благополучном прибытии в Бостон, и Плейел уезжал для того, чтобы встретить её там.

Благодаря этому событию, Плейел предстал передо мной в новом свете. Я принимала героизм дружбы за безумства любви. Тот, кто завоевал мою любовь, еще ранее получил право на мое уважение, однако ветреность, которой прежде отличалось его поведение, затмевала силу и глубину его чувств. От меня не ускользнуло и то обстоятельство, что, поскольку эта леди была жива, голос в храме, провозгласивший об ее смерти, либо намеренно ввел нас в заблуждение, либо его обладатель заблуждался сам. Последнее предположение не вязалось с представлением о высшем, а первое — о благожелательном существе.

Когда моя болезнь отступила, Плейел прекратил свои визиты, а потом отправился в путешествие. Его отъезд свидетельствовал о том, что он все еще считал меня виновной. Я сожалела о его заблуждении, но верила в то, что со временем, раньше или позже, моя репутация будет восстановлена.

А тем временем мои мысли были взбудоражены тем предложением, которое сделал мне дядя. Он полагал, что смена обстановки поможет мне справиться с болезнью, а новые впечатления смогут вытеснить впечатления от постигшего меня несчастья. С этой целью он предложил мне поехать вместе с ним во Францию или в Италию.

В более счастливые времена я бы обрадовалась такому предложению. Теперь же природа наводила на меня тоску, а мир людей был погружен в бездну страдания и захлебывался в крови, и представлял собой отвратительное зрелище. Я засыпала с удовольствием, а просыпалась с сожалением о том, что передышка была такой короткой. Я с удовлетворением наблюдала за тем, как хиреет мой организм, и продолжала жить, надеясь лишь на то, что вскоре освобожусь от этого бремени. Тем не менее, поскольку дядя настаивал на своем предложении, я согласилась поехать с ним просто потому, что была благодарна ему, и потому, что мой отказ причинил бы ему боль.

Только после того как он получил мое согласие, дядя сказал, чтобы я была готова уехать тотчас же, так как корабль, на котором он заказал места, отплывает через три дня. Это известие было для меня неожиданным. В поведении дяди просвечивало нетерпение, когда он торопил меня с отъездом, и это возбуждало во мне любопытство. Когда я спрашивала его о причинах такой поспешности, он обычно приводил доводы, которые в тот момент казались мне достаточно разумными, но по размышлению оказывались неубедительными. Я подозревала, что дядя скрывает истинные причины своей поспешности, и полагала, что это каким-то образом связано с судьбою брата.

Я теперь припомнила, что все сведения, касающиеся Виланда, дядя всегда сообщал с осторожностью, и вид при этом у него был таинственный. То, что казалось само собой разумеющимся в то время, когда он говорил, потом становилось неясным и сомнительным. Я решила покончить со своими сомнениями и навестить несчастного в его подземелье.

И до этого такая мысль приходила мне в голову, но как же я сумею вынести ужасный вид его камеры, как смогу посмотреть на его жуткое, но безмятежное лицо, на его нечёсаные кудри, на кандалы у него на ногах, как я смогу вынести все это?

Однако теперь, когда я собиралась навеки распроститься со своей страной, теперь, когда между нами будет лежать океан, как я могу уехать, не повидавшись с ним? Я должна увидеть его своими собственными глазами. Я должна знать, правда ли то, что мне о нем рассказывают. Может быть, вид сестры, которую он любил более чем братской любовью, окажет на него благотворное воздействие?

Остановившись на этом решении, я ждала возможности сообщить о нем мистеру Кембриджу. Я знала, что без его согласия мне нечего было и надеяться привести мой замысел в исполнение, и я не находила никаких препятствий к этому. Если только меня не обманывали относительно состояния брата, то нет никаких препятствий для нашего с ним свидания. Следовательно, согласие дяди было бы подтверждением его искренности.

При первой же возможности я сообщила о своём желании дяде. Мои подозрения только усилились при виде того, как воспринял он мою просьбу. После недолгого молчания, во время которого лицо его выражало все признаки смущения, он сказал мне: «Зачем тебе идти к нему? Какой в этом прок?»

«Мы собираемся уехать отсюда навсегда, — ответила я. — Кем же я буду, если покину своего несчастного брата, даже не попытавшись увидеться с ним? Сделайте мне одолжение и дайте мне увидеть его хотя бы на три минуты. У меня станет немного легче на сердце после того, как я увижу его и пролью над ним слезу. »

«Я думаю иначе. Его вид может причинить тебе еще больше горя, но никоим образом не принесет тебе никакого облегчения».

«Я не могу этого знать, — ответила я. — Конечно же, сестринское сочувствие, моя нежность, такая же горячая, как и прежде, должны быть для него источником утешения. Сейчас он смотрит на всех людей, как на своих врагов и клеветников. Он думает, что его сестра разделяет всеобщую ненависть к нему. Если я сумею разуверить его в этом и убедить, что, хотя я считаю его поступки плодом обмана, у меня ещё сохранилась прежняя любовь к нему и вера в чистоту его побуждений, — это только доставит ему радость. Если он узнает, что я уехала, даже не попытавшись увидеться с ним, что он подумает обо мне? По своему великодушию, он не станет жаловаться, но сочтет мое поведение и жестоким, и бесчеловечным. Дорогой сэр, мне и впрямь необходимо увидеться с ним. Невозможно уехать, не повидавшись с братом.

Может быть, это не принесет ему никакой пользы, но я уеду с сознанием выполненного долга. Кроме того, — продолжала я, — если это всего лишь приступ болезни, который на время овладел им, может быть, мое присутствие произведет на него благотворное воздействие? Разве нет возможности, что мой вид приведет его в чувство?»

«Нет, — ответил дядя с легким нетерпением в голосе, — никак нельзя надеяться, что твой приход окажет на него такое воздействие, и поэтому, помимо всего прочего, я удержал бы тебя от этого визита. »

Его слова поразили меня. «Разве нельзя желать, чтобы была исправлена столь роковая ошибка?»

«Меня удивляет твой вопрос. Подумай о последствиях его заблуждения. Он ведь убил жену, которую любил, детей, которых обожал. Что дает ему возможность перенести воспоминания об этом, если только не вера в то, что поступил он так, как повелевал ему долг? Захочешь ли ты совершить опрометчивый поступок и лишить его этой веры? Захочешь ли ты вернуть ему разум и убедить его в том, что в эту дикую ярость его привел обман чувств, а то и дьявольское наваждение?

Сейчас он находится в радостном и приподнятом состоянии духа. Он убежден, что достиг более высокой степени совершенства, чем любой другой человек. Цена его жертвы только повышается в глазах Всевышнего, благодаря той ненависти и гонениям, которым он подвергается здесь, и страданию, к которому его приговорили. Вера в то, что даже родная сестра покинула его и присоединилась к его врагам, обостряет его чувства и усиливает его веру в божественное одобрение его поступков и в будущее вознаграждение.

Если он перестанет заблуждаться на этот счет, какой поток отчаяния и ужаса захлестнет его! Вместо того, чтобы ждать высшего одобрения и лелеять радужные мечты, не возненавидит ли он себя и не станет ли себя терзать? С ним может случиться более ужасное и дикое помешательство, чем сейчас, и он может совершить насилие над собой. Поэтому я умоляю тебя, откажись от этой затеи. Если ты спокойно поразмыслишь об этом, ты поймешь, что твой долг состоит в том, чтобы старательно избегать встречи с ним. »

Взгляд мистера Кэмбриджа на эту проблему заставил и меня взглянуть на нее по-иному, не так, как прежде. Я не только не могла не признать разумности его точки зрения, но по-иному увидела ту бездну несчастья, в которую был повержен мой брат. Я молчала и не знала, что сказать.