Куда делся ее румянец? Эти мертвые и налитые кровью глаза ничем не напоминали лазурь и необыкновенную нежность ее очей. Ясный взгляд, обнажавший ее душу, сияние любви в ее глазах и румянец на ее щеках не имели ничего общего с этими синевато-багровыми пятнами и этим жутким уродством. Увы! Это были следы агонии, это были следы рук убийцы!

Я не буду долго говорить о своих грешных чувствах — о своем неистовом горе и отчаянии. Рука Господа больше не поддерживала меня, и я опять превратился в обычного человека. Я поднялся с пола, я стал биться головой о стену, я стонал от ужаса. Я задыхался от боли и муки. По сравнению с тем, что я чувствовал, вечный пламень и звуки ада могли показаться ложем из роз и райской музыкой.

Я возблагодарил моего Господа за то, что эта слабость оказалась преходящей, за то, что Он соблаговолил предоставить мне возможность еще раз подняться на небесную высоту. Я подумал о содеянном как о жертве, принесенной во исполнение моего долга и стал спокоен. Моя жена была мертва, но я подумал о том, что, хотя этот источник моего утешения в жизни иссяк, есть ещё и другие. Если я не могу испытывать супружеской привязанности, то у меня остались родительские чувства. Если воспоминания об их матери будут причинять мне слишком сильную боль, я буду смотреть на своих детей и утешусь.

Пока я раздумывал таким образом, мое сердце вновь распалилось, ведь я был неправ. Эти чувства были проявлением себялюбия. Я не подумал об этом раньше, и для того, чтобы рассеять туман, который затмил мое сознание, мне требовался новый импульс и новый приказ.

От этих мыслей меня отвлек луч света, ворвавшийся в комнату. Голос, похожий на тот, который я слышал раньше, произнес: «Ты поступил правильно, но это еще не все — твое жертвоприношение еще не закончено — твои дети — они должны последовать за своей матерью!»

ГЛАВА XX

Вас не удивит, что я не стала читать дальше? Разве вас не изумляет, что я дочитала до сих пор? Что поддерживало меня во время чтения, я и сама не знаю. Возможно, надежда, с которой я не могла расстаться, что описанная здесь сцена всего лишь сон, помогла мне выполнить эту задачу. Напрасно я вспоминала серьезное предупреждение дяди, его призывы к моему мужеству и его намёки на нечто ужасное в тех обстоятельствах, с которыми он собирается меня ознакомить, отчаянную растерянность, загадочное молчание и уклончивые ответы служанок, особенно если я начинала спрашивать о брате. Я вспомнила о нашей последней встрече с Виландом у меня в спальне, вспомнила его противоестественное спокойствие, за которым последовал взрыв чувств и угрожающие действия. Всё это соответствовало духу этой исповеди.

Катарина с детьми и Луиза были убиты. Это злодеяние было в высшей степени бесчеловечным. Следовало жестоко наказать убийцу и радоваться его страданиям.

И кто же совершил это убийство? Виланд! Мой брат! Муж и отец убитых! Человек самых благородных достоинств и неизменной добродетели! Кроткий и мягкий человек, очень миролюбивый. Конечно же, говорила я сама себе, это сон. Меня многие дни терзала горячка. Ее последствия все еще сказываются, но теперь муки приняли новую форму.

Рукопись выпала из моих рук, и я следила глазами за тем, как падали листы. Я отпрянула назад, словно для того, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, которое овладело мною. Мой язык прилип к гортани, все жизненные процессы во мне замерли, и я без чувств упала на пол.

Как я потом узнала, шум от моего падения услышал мой дядя, который еще не ушел и находился в нижней комнате, так как опасался чего-либо подобного. Он поспешно прибежал в мою комнату и позвал служанку, чтобы она оказала необходимую помощь. Когда я открыла глаза, я увидела дядю рядом с моей постелью. Его благоразумие и рассудительность, его врачебное искусство помогли смягчить боль, причинённую мне этим новым разоблачением, но он не сумел правильно оценить мои физические и душевные силы. Этот новый удар снова поставил меня на край могилы, и я разболелась хуже прежнего.

Я не стану долго рассказывать о своих тягостных ощущениях и об ужасной путанице, царившей у меня в голове. Со временем тело мое обрело крепость, а мысли — ясность. Впечатление, которое произвели эти фатальные записи, каким-то образом выветрились у меня из головы во время болезни. Оно было неясным и несвязным, словно обрывки сна. Я жаждала привести в порядок свои мысли и чувства. Поэтому я спросила дядю, кто постоянно при мне находился последнее время? Дядя был напуган исходом своего первого опыта и постарался уклониться от моих расспросов или отвечал неохотно. Несколько раз моя настойчивость заставила его прибегнуть к выдумке и искажению фактов.

Возможно, для достижения моей цели со временем создались более благоприятные условия. По мере того как я размышляла обо всём случившемся, воспоминания о прошлом становились все более отчетливыми. Однако я предавалась этим воспоминаниям молча, и поскольку они не вызывали больше удивления, они и не производили на меня убийственного действия. Я перестала читать записи на середине, но то, что я прочитала, вкупе с остальными сведениями, пролило достаточно света на эти ужасные события, и все же мое любопытство не было удовлетворено. Я жаждала прочитать остальное.

К моему страстному желанию узнать все подробности этого дела примешивалось чувство отвращения к описываемым сценам. Поэтому я не предпринимала никаких шагов к исполнению своего желания. Я жаждала все узнать и в то же время не решалась получить новые сведения.

Однажды утром, оставшись в одиночестве, я поднялась с постели и подошла к комоду, в котором обычно лежало мое лучшее платье. Я открыла его, и прямо на глаза мне попала злополучная рукопись. Я невольно взяла ее в руки и уселась на стул. Несколько минут я не могла решить, стоит ли мне открыть ее и прочитать. Теперь, перед лицом испытания, мужество покинуло меня. Я чувствовала, что не в состоянии снова представить себе эту жуткую сцену. Меня подмывало положить рукопись на место, но этот порыв прошел, и я решила прочитать только последнюю часть рукописи. Описание преступления уже было окончено. Присяжные неохотно произнесли слово «виновен», и обвиняемого спросили, почему он считает, что ему не следует выносить смертный приговор. Его ответ был кратким, серьезным и выразительным.

«Нет, мне нечего больше сказать. Мой рассказ окончен. О причинах своих поступков я поведал вам всю правду. Если мои судьи не в состоянии понять чистоту моих намерений или поверить в нее, если им непонятно, что мои действия были продиктованы свыше, что моя покорность Господу проходила проверку на высшую добродетель, что таким образом я подавил свое себялюбие и избегнул заблуждения, тогда они назовут меня убийцей.

Они не верят тому, что я говорю, они приписывают мои действия наущению дьявола, они считают меня последним грешником, они считают меня достойным смерти и позора. Могу ли я избежать этого? Если бы мог, будьте уверены, я бы это сделал. Я не принял бы никакой злой судьбы из их рук, ведь я имею право на хорошую жизнь, и я приму муки только в том случае, если не смогу их избежать.

Вы говорите, что я виновен. Нечестивцы и безумцы! Вы присваиваете себе роль вашего Создателя! Таким образом вы делаете свои ограниченные взгляды и свой слабый разум мерилом истины!

Ты, Всемогущий и Святой! Ты знаешь, что я выполнял Твою волю. Я не ведаю, что такое преступление, какие поступки могут быть злыми в своей конечной последовательности, а какие — добрыми. Твое же знание, как и Твоя власть, не имеют границ. Я взял Тебя в свои поводыри, и я не могу ошибиться. Я вручаю себя Твоей защите. Сознавая свою правоту, я полагаюсь на Твою милость.

Пусть смерть приходит, когда ей захочется. Пусть клевета и людская ненависть преследуют меня: я исполнил свой долг. Отныне моей участью будет мир благодати и слава повиновения. »

Так он закончил свою речь. Я оторвала взгляд от страницы, но не прежде чем я успела поразмыслить над прочитанным, когда в комнату вошёл мистер Кэмбридж. Он сразу понял, чем я была занята, и выразил беспокойство по поводу состояния моего духа.

Однако его страхи были преувеличенными. То, что я прочитала, произвело на меня впечатление, которое трудно передать. Но я не испытывала ни боли, ни злобы. Я вся оцепенела от страха и удивления. В этот момент я была не в состоянии сказать что-либо. Я только вопросительно посмотрела на дядю и указала ему на рукопись. Он понял мой немой вопрос и ответил печальным взглядом, в котором таилось молчаливое утверждение. Через какое-то время я могла начать говорить.

«Значит, таковыми были поступки моего брата. Таковыми были его слова. К такой смерти его приговорили: к смерти на виселице. Какая жестокая и незаслуженная судьба! И так оно и случилось? — спросила я, стараясь выговорить слова, которые давались мне с трудом. — Он уже мертв?»

«Нет, он жив. Должны же быть причины для подобных поступков. С ним случилось внезапное помешательство, но оно продолжается, и его приговорили к пожизненному заключению. »

«Вы говорите, помешательство? Вы уверены в этом? Разве эти звуки и образы он не слышал и не видел на самом деле?»

Дядя удивился. Он посмотрел на меня с заметным беспокойством. «Ты можешь сомневаться в том, что это были галлюцинации? Ты полагаешь, что это небесная воля привела к таким последствиям?»

«О нет, я так не думаю. Небесная воля не может привести к такому неслыханному злодеянию. Злодеем был посредник, если это только не дьявол. »

«Послушай, дорогая моя девочка, — сказал дядя, — отбрось эти выдумки. Ни ангел, ни дьявол не имеют с этим делом ничего общего».

«Вы неправильно поняли меня, — ответила я. — Я думаю, что голос и образ были реальными, а не сверхъестественными. »

«В самом деле? — произнес дядя с удивлением. — И кто же это был, как ты думаешь?»

«Я не знаю. Все это лишь безумные догадки. Я никак не могу забыть Карвина. Я не могу отделаться от подозрений, что именно он расставил эти силки. Но откуда мы знаем, что это помешательство? Разве когда-нибудь раньше безумие принимало такие формы?»

«Часто. В данном случае галлюцинация привела к более ужасным последствиям, с которыми мне приходилось когда-либо сталкиваться, но я повторяю, что подобные симптомы вовсе не редкость. Разве ты никогда не слышала о том, что случилось в семье твоей матери?»

«Нет. Умоляю вас рассказать мне об этом. Как я понимаю, смерть моего деда была необычной, но я не знаю, какой именно. Брат, к которому он был сильно привязан, умер молодым,

и его смерть, как я слышала, сильно повлияла на судьбу моего деда, но я не знаю никаких подробностей. »

«После смерти брата, — продолжил дядя, — моим отцом овладело уныние, которое проистекало по двум причинам. Он не только горевал о брате, но и верил в то, что вскоре последует и его собственная смерть. День за днем он проводил в ожидании удара, который, как он предвидел, вскоре поразит его. Однако постепенно к нему вернулись и бодрость духа, и уверенность в себе. Он женился и продолжал достаточно энергично выполнять свои общественные обязанности. По истечении двадцати одного года случилось так, что он проводил лето с семьей в принадлежавшем ему доме, который находился на морском побережье в Корнуолле. Дом стоял недалеко от утеса, нависшего над морскими водами и устремленного далеко ввысь. Вершина утеса была плоской и безопасной, и на нее легко было взобраться с берега. В хорошую погоду туда часто поднималась вся компания, привлеченная чистым воздухом и открывавшейся широкой перспективой. Однажды вечером, в июне, там находился мой отец вместе со своей женой и несколькими друзьями. Все были счастливы, а воображение отца было особенно поражено величием открывающейся панорамы.

Однако внезапно у него задрожали руки и ноги, а на лице отобразился ужас. У него был такой вид, словно он прислушивается к кому-то или чему-то. Он жадно вглядывался туда, где никого не было видно. Это длилось около минуты. Затем, обратившись к своим спутникам, он сказал, что его брат только что отдал ему приказ, которому следует немедленно подчиниться. Затем он по очереди с важностью поклонился каждому из присутствующих и, прежде чем они успели придти в себя от изумления, подбежал к краю утеса и бросился вниз головой, и больше его не видели.

Во время моего пребывания в немецкой армии произошло много случаев, таких же примечательных. Вне всякого сомнения, галлюцинации имели маниакальный характер, хотя простонародье думало иначе. Все эти галлюцинации относятся к одному и тому же классу, и их объяснить и вылечить не труднее, чем любое физическое заболевание. »

Мнение дяди произвело на меня сильное впечатление. Я прислушивалась к его доводам и пояснениям с молчаливым уважением. Я была сильно поражена тем, что нашлось объяснение фактам, которые я считала беспримерными, но я была далека от того, чтобы объяснять эти явления так, как объяснял их дядя. В моей голове роились мысли, от которых я не могла избавиться. Я раздумывала о том, что ведь безумие поразило не только Виланда, но и меня, и Плейела. Плейел слышал таинственный голос. Я видела призрак и слышала его. Оно появилось передо мной так же, как и перед Виландом. И всё это произошло в одном и том же месте. Его явление было в обоих случаях совершенно очевидным и поразительным. К какому выводу я должна была придти, даже не будь у меня другой причины для страха? К тому, что мне постоянно грозит ужасная опасность?

Было бы напрасно пытаться описать состояние, в которое меня привела эта мысль. Я дивилась той мгновенной перемене, которая произошла с моим братом. Теперь же, раздумывая о себе, я испытывала десятикратное удивление. Разве я точно так же не превратилась из разумного человека в создание, напичканное безымянными страхами? Разве я не стояла на краю той же пропасти? Ещё до того, как настал новый день, мои руки могли бы быть обагрены кровью, и моим дальнейшим уделом были бы цепи и подземелье.

Неудивительно, что при моей нравственной чувствительности эта новая угроза показалась мне страшнее прежней. У каждого горя есть свое собственное противоядие. Когда поток мыслей причиняет лишь боль, его следует остановить. Смерть — это такое средство, которое находится и в руках природы, и в руках самого человека, и к этому средству мне и придется прибегнуть, думала я с мрачным удовлетворением.