Благодарю Тебя, Отец мой, за твою доброту, за то, что Ты не потребовал у меня меньшей жертвы, за то, что дал мне возможность подтвердить мою покорность Твоей воле! Что бы я не выполнил из того, что было бы угодно Тебе потребовать от меня? Теперь я могу, не стыдясь и не опуская глаз, потребовать у Тебя награды, ибо я пожертвовал Тебе всеми сокровищами моей души.

Я находился у себя дома. Был уже поздний вечер, моя сестра уехала в город, но намеревалась вернуться. Мы с женой не ложились спать, ожидая ее приезда, однако, все остальные уже разошлись по своим спальням. Я находился в спокойном состоянии духа, но слегка беспокоился относительно безопасности сестры. Последние события, которые трудно было объяснить, указывали на существование какой-то угрозы, но она не имела определённой формы и лишь слегка тревожила наше воображение.

Время шло, а сестры все не было. Ее дом находится неподалеку от нашего, и хотя она собиралась пожить у нас, возможно, по забывчивости или по какой-нибудь надобности она могла вернуться к себе домой.

Поэтому я решил удостовериться во всем сам. Я пошел к дому сестры. Пока я шел, я всю дорогу размышлял о том, в каком состоянии находится мой разум. В горячке мыслей я позабыл, куда и зачем иду. Несколько раз я останавливался, несколько раз сбивался с пути, и мне было трудно снова найти дорогу.

Ход моих мыслей проследить не стоит большого труда. Поначалу в каждой жилке моего тела билось чувство восторга, известное тому, чья родительская и супружеская любовь не знает границ, чья чаша желаний, какой бы глубокой она ни была, переполнена его благодарностью. Я не знаю, почему эти обычные для меня чувства взыграли с такой силой. Переход от чувства радости к чувству благодарности тоже не был необычным для меня. Мой Создатель одарил меня всевозможными дарами. Служение, к которому я был призван Творцом, не могло иметь никаких границ. Своими земными привязанностями я во всём был обязан своему религиозному чувству. Все страсти — низки, все радости — ничтожны, все силы — недобры, если их не питает этот источник.

Некоторое время мой дух парил в небесах. Я распростер руки, поднял глаза к небу и воскликнул: О, если бы Ты был рядом со мной! Для меня высшей радостью было бы узнать Твою волю и исполнить её! Самое высшее блаженство — это слышать Тебя и непосредственно общаться с Тобой!

Чего бы я только не сделал, каких бы лишений не испытал, чтобы доказать свою любовь к Тебе! Увы! Ты прячешь от меня свой лик! Мне дозволено созерцать лишь отблески Твоего совершенства и Твоей красоты. Достанется ли мне хоть частица Твоей славы? Сумею ли я когда-нибудь ощутить несомненный признак Твоего присутствия?

В таком состоянии духа я вошел в дом сестры. Он был пуст. Я с трудом мог припомнить, зачем я сюда пришел. В моей голове роились самые различные мысли, и я потерял представление о времени и о том, где нахожусь. Но я взял себя в руки, привел в порядок мысли и поднялся в комнату сестры.

У меня не было лампы или свечи, но даже по внешнему виду дома было видно, что там никого нет. Однако я решил все проверить сам. Я вошел в спальню моей сестры и, увидев, что там никого Нет, собрался уходить.

Так как кругом была темнота, спускаться по лестнице надо было с осторожностью. Я протянул руку, стараясь нащупать перила. Какими словами описать тот свет, который в этот момент вспыхнул передо мной?

Я был поражен. Я лишился дара речи. Глаза у меня были полузакрыты, а рука соскользнула с перил. От страха, которому нет названия, кровь застыла у меня в жилах, и я стоял в полной неподвижности. Свет не гас и не становился менее ярким. Казалось, его сияние обнимает меня, словно покров.

Я открыл глаза и увидел, что все вокруг сияет и блещет. В этом было что-то божественное. Ничего не было видно, кроме яркого потока света, но тут же чей-то пронзительный голос сказал, чтобы я слушал со вниманием.

Я обернулся: мне запрещено говорить о том, что я увидел. И в самом деле, нет таких слов, чтобы описать увиденное. Описание этого существа, чей покров был теперь снят, и чье лицо в тот миг предстало предо мной, не в силах передать ни слово, ни перо.

Когда оно заговорило, его слова заставили мое сердце затрепетать. «Твои молитвы услышаны. В доказательство твоей веры отдай мне жизнь твоей жены. Я выбрал эту жертву. Приведи ее сюда и убей ее здесь. » — Свет, лицо и голос исчезли разом.

Что же от меня требовалось? Надо было пролить кровь Катарины! Я должен был убить ее своей рукой! Я искал возможности доказать свое благочестие, но никак не мог подумать, что от меня потребуется такое доказательство.

«Мою жену! — воскликнул я. — О, Господи, выбери другую жертву. Не заставляй меня стать палачом жены! Моя же кровь недорого стоит. Я охотно пролью ее ради Тебя, но умоляю, пощади ее драгоценную жизнь или поручи совершить это убийство кому-нибудь другому, а не мне, ее мужу. »

Все было напрасно. Условия были объявлены, приказ отдан, и мне не оставалось ничего другого, как выполнить его. Я выбежал из дома, пересек поле и не останавливался до тех пор, пока не вошёл в нашу гостиную.

Во время моего отсутствия жена не выходила оттуда и с беспокойством ждала моего возвращения, чтобы я сообщил ей какие-нибудь новости о Кларе. Я ничего не мог рассказать ей. Некоторое время я задыхался от быстрого бега. Мое прерывистое дыхание, дрожащие руки, дикое выражение лица напугали ее. Она сразу подумала, что с ее подругой случилось несчастье, и казалась еще более взволнованной, чем я сам.

Она не произнесла ни слова, но ее взгляд выдавал нетерпеливое желание узнать от меня, что же случилось. Я заговорил, но так невнятно, что ей трудно было меня понять. Одновременно я схватил ее за руку и с силой потащил к двери.

«Идем со мной, бежим скорее, нельзя терять ни минуты. Мы потеряем время и не сделаем то, что должны. Не мешкай, не спрашивай меня ни о чем, бежим скорее!»

Эти мои слова еще больше нагнали на нее страху. Она заглядывала мне в глаза и спрашивала: «В чем дело? Ради Бога, скажи, что случилось? Куда ты меня ведешь?»

Я смотрел ей в лицо, когда она это говорила. Я думал о ее добродетелях, я видел в ней мать своих детей и свою жену. Я вспомнил, куда и зачем я ее зову. Сердце моё замерло, и я понял, что для достижения своей цели я должен собрать все свои силы. Я боялся малейшего промедления.

Я отвел взгляд от ее лица и, снова собравшись с силами, потащил ее к двери. «Ты должна пойти со мной, это поистине необходимо. »

При всем ее страхе она слабо сопротивлялась и снова спрашивала: «Боже милостивый, что это всё значит? Куда мы идём? Что случилось? Ты видел Клару?»

«Идем со мной, и ты увидишь», — ответил я, подталкивая ее вперед.

«Какой бес в тебя вселился? С Кларой, наверное, что-то случилось. Она заболела? Ты ее видел?»

«Идем, и ты узнаешь. Следуй за мной, и увидишь сама».

Она все еще пыталась сопротивляться и умоляла меня объяснить причины столь странного поведения. Я не доверял самому себе, поэтому не смотрел на нее и не отвечал ей. Схватив Кэтрин за руку, я тащил ее за собой. Она колебалась скорее от того, что не могла понять, что происходит, чем от нежелания идти со мной. Её замешательство постепенно улеглось, и она пошла со мной, но очень нерешительно, и постоянно вопрошая: « В чём дело? Куда мы идем?»

Я старался ни о чем не думать. Я старался сдержать своё волнение, из-за которого нарушился весь порядок вещей, старался не поддаваться тем чувствам, которые возникали во мне при звуке ее голоса. Поэтому я молчал.

Так мы подошли к дому моей сестры. Жена посмотрела на окна и увидела, что в доме никого нет. «Зачем мы сюда пришли? Здесь никого нет. Я не пойду туда. »

Я оставался глух и нем. Открыв дверь, я втащил ее в дом. Здесь было то место, где ей было предназначено умереть. Я выпустил ее руку, и прижав ладонь ко лбу, сделал над собой мощное усилие, чтобы заставить себя совершить задуманное.

Но напрасно: этого не свершится, мое мужество изменило мне, мои руки потеряли силу. Я пробормотал про себя молитву, ожидая, что небо придаст мне сил, но и это не помогло.

Ужас объял меня. Я осознал свою трусость и предательство и стал холоден и тверд, как мрамор. Придя в такое состояние духа, я вдруг услышал голос жены, которая снова начала расспрашивать меня, зачем мы пришли сюда и что случилось с ее сестрой.

Что я мог ей ответить? Мои ответы были отрывочны и невнятны. От этого она, конечно, еще больше испугалась, но ее страхи имели другие причины. Единственный вывод, к которому она могла придти, глядя на меня, это решение, что с Кларой произошло что-то ужасное. Она ломала себе руки и восклицала: «О, скажи мне, где она! Что с ней случилось? Она больна? Мертва? Она у себя в спальне? О, дай мне пойти туда и увидеть самое худшее!»

Когда я услышал эти слова, мои мысли приняли иное направление. Возможно, то, что мое мятежное сердце не позволяет мне совершить здесь, я найду силы совершить в другом месте?

«Пошли же, — сказал я. — Идем туда. »

«Я пойду, но здесь темно. Сначала мы должны зажечь свет. »

«Ступай и зажги лампу или свечу, но говорю тебе, не медли. Я подожду здесь, пока ты не вернешься. »

Когда она ушла, я принялся шагать по коридору. Жестокая, мрачная буря лишь в малой степени могла сравниться с тем хаосом, который царил в моей голове. Не совершить этого жертвоприношения было невозможно, но мои руки отказывались совершить его. Отказаться выполнить приказ было немыслимо, но повиноваться ему означало стать палачом жены. Воля моя была сильна, но руки и ноги не повиновались.

Жена вернулась со свечой. Я вошел в спальню сестры. Жена огляделась вокруг, она подняла занавески кровати и никого не увидела.

Наконец, она подняла на меня вопрошающий взгляд. Свет свечи позволил ей увидеть на моем лице то, что раньше скрывала тьма. Теперь она уже боялась не за сестру, а за себя, и проговорила дрожащим голосом: «Виланд, ты не в себе! Что тебя беспокоит? Могу я тебе чем-нибудь помочь?»

Эти слова и ее взгляд, такой обаятельный, обезоружили меня, как этого и следовало ожидать. Мои мысли снова заметались в беспорядке. Я прикрыл глаза рукой, чтобы не видеть ее, и только стонал. Она взяла другую мою руку в свои, и прижав ее к сердцу, промолвила голосом, звук которого лишил меня остатков воли и развеял мою грусть:

«Друг мой! Мой сердечный друг! Скажи мне, в чем причина твоего горя. Разве я не достойна того, чтобы разделить с тобой твои заботы? Разве я не жена тебе?»

Это было уже слишком. Я вырвался из ее объятий и отступил в угол комнаты. За это мгновение мужество вновь вернулось ко мне. Я решил исполнить свой долг. Она подошла ко мне и снова стала страстно молить рассказать о причине моего горя.

Я поднял голову и окинул ее твердым взглядом. Я пробормотал что-то насчет смерти и исполнения своего долга. При этих словах она отступила назад и посмотрела на меня с новым ужасом. Помолчав, она всплеснула руками и воскликнула:

«О, Виланд, Виланд! Дай Бог, чтобы я ошиблась, но конечно же, что-то случилось! Я вижу это, ясно вижу: ты погиб — и для меня, и для себя. » В то же время она вглядывалась в меня с напряженным беспокойством, в надежде увидеть во мне более благоприятные признаки. Я ответил ей с горячностью:

«Я погиб? Вовсе нет, я знаю свой долг и благодарю Господа за то, что сумел справиться со своей трусостью, и теперь у меня есть силы выполнить его. Катарина! Я сожалею о слабости твоего характера, я жалею тебя, но я не должен тебя щадить. Я должен тебя убить: ты должна умереть. »

Теперь к выражению горя на ее лице прибавился страх. «Что ты хочешь сказать? Почему ты говоришь о смерти? Подумай о себе, Виланд! Подумай о себе, и этот припадок пройдет. О, зачем я пришла сюда? Зачем ты привел меня сюда?»

«Я привел тебя сюда, чтобы исполнить волю Господа. Мне предназначено стать твоим убийцей, и я должен им стать». Сказав эти слова, я схватил ее за руки. Она громко вскрикнула и попыталась вырваться, но напрасно.

«Виланд, ну конечно же, ты не это хотел сказать! Разве я не твоя жена? Неужели ты убьешь меня? Ты не сделаешь этого, и всё же я вижу ты больше не прежний Виланд. Тобою владеет необоримая и жуткая ярость. Пощади меня, пощади! Помогите, помогите!.. »

До последнего своего вздоха она молила о помощи и о милосердии. Когда она уже не могла больше говорить, она взглядами и жестами взывала к моему состраданию. Моя проклятая рука была нерешительной и дрожала. Я рассчитывал, что её смерть будет быстрой, а ее сопротивление кратковременным. Увы, мое сердце не было достаточно твердым, и моя решительность не была достаточно глубокой. Трижды я ослаблял хватку, и жизнь возвращалась к ней, хотя и сквозь туман боли. Глаза её выкатились из орбит. Все, что раньше приводило меня в восторг и вызывало благоговение, теперь стало источником моей жестокости и беспощадности.

«Мне предназначено убить тебя, но не терзать тебя, не раздувать твой страх и не затягивать твою агонию. Измученная и обессиленная, ты в конце концов покоришься своей судьбе. »

Это был миг победы. Я успешно справился с упрямством человеческих пристрастий: жертвоприношение, которое требовалось от меня, было совершено, дело было сделано, и обратного пути не было.

Я поднял ее тело и положил на кровать. Я смотрел на него с восторгом. Я был настолько счастлив, что даже рассмеялся. Я хлопал в ладоши и восклицал: «Я совершил это! Я выполнил свой священный долг! О Боже, тебе я принёс в жертву свой последний и самый лучший дар — свою жену!»

Некоторое время я парил в небесах. Я вообразил, что навеки расстался с собственным себялюбием, но я ошибался. Мой восторг быстро улетучился. Я снова взглянул на свою жену. Возбуждение улеглось, и я спросил себя, кого же я вижу перед собой? Мне показалось, что это не Катарина. Эта женщина не могла быть той, которая долгие годы жила в моем сердце, той, которая каждую ночь засыпала в моих объятиях, той, которая выносила и вскормила своей грудью тех, кто называл меня своим отцом, той, на кого я смотрел с восхищением и ласкал всегда с новым чувством, с любовью, становившейся все глубже, — нет, она не могла быть той самой женщиной.