Даже это предложение было отвергнуто. В конце концов мистер Холлет сказал, что детей перевезли в город. Зачем их увезли, спросила я, и куда? Меня снова начали мучить подозрения, и никакие хитрости и уловки не смогли бы унять их. Многие из тех, кто слышал наш разговор, плакали. Сам мистер Холлет выглядел так, словно ему было очень тяжело продолжать этот спор. Что-то подсказывало мне, что беда была намного больше, чем я думала. Я догадывалась, что от меня скрывают правду из боязни того действия, которое она произведет на меня. Я снова стала умолять его сказать мне правду о детях. Для того, чтобы мои мольбы сильнее подействовали, я притворилась бесчувственной. «Я догадалась, — сказала я, — что случилось. Они и в самом деле не нуждаются в защите, потому что они мертвы. Разве не так?» Голос изменил мне, несмотря на все мои усилия сохранить мужество.

«Да, — сказал он, — они мертвы! Они убиты той же рукой и разделили судьбу своей матери!»

«Убиты! — повторила я. — Что, все?»

«Все! — ответил мистер Холлет. — Он не пощадил никого».

Позвольте мне, мои друзья, опустить занавес над этой сценой. Зачем затягивать рассказ, который, как я чувствую, и так слишком затянулся. Позвольте мне быть краткой. В этом месте мой рассказ будет неполным. В моей груди и в голове бушевала буря. Я не помню ничего, кроме бессознательных поступков и печальных лиц вокруг меня. Я без устали придумывала себе всё новые муки. Я не пропустила ничего из того, что могло бы усилить мое горе. Я прижимала к груди бледные и изуродованные тела детей брата. Луизу, которую я так нежно любила, мне сначала не хотели показывать, но я настояла на своем.

Мы прошли в темноватый холл. Лампа, свисающая с потолка, не была ничем прикрыта, и мне указали на стол. Убийца отнял у меня последнее жалкое утешение. Я не искала в ее чертах ни света утренней зари, ни света небес. Все это ушло вместе с жизнью, но я хотела запечатлеть последний поцелуй на ее устах. И в этом мне было отказано, потому что убийца нанес ей такой безжалостный удар, что размозжил ей всё лицо.

Из дома брата меня привезли в город. Миссис Холлет была моей компаньонкой и сиделкой. Стоит ли подробно рассказывать о моей болезни, о тяжелой горячке и о беспамятстве? Карвин был тем призраком, который не покидал моих снов, он был великаном, чья рука постоянно грозила схватить и раздавить меня. Нужны были крепкие руки, чтобы удержать меня и не дать сорваться с постели, и железные сердца, способные вынести мои жалобы. Напрасно я просила окружающих взглянуть наверх, чтобы увидеть, как он полыхает яростью и наливается злостью. Всё, к чему я стремилась, — это избегнуть удара его карающей руки. Затем я начинала осыпать своих стражей страстными упреками или принималась оплакивать свою злосчастную судьбу.

Наконец болезнь отступила, и мои друзья, плакавшие надо мной, стали свидетелями моего выздоровления. Медленно, с перерывами, ко мне стала возвращаться память. Я снова вспомнила всё, что произошло, и начала более разумно думать о случившемся, хотя это причиняло мне все ту же боль.

ГЛАВА XVIII

Я еще не полностью восстановила силы, когда мне сказали, что приехал брат моей матери — Томас Кэмбридж. Десять лет назад он уехал в Европу и работал хирургом в британских войсках, находившихся в Германии во время последней войны. После окончания войны, благодаря деловым связям, которые возникли между ним и одним ирландским офицером, он уехал работать в Ирландию. Мы поддерживали с ним постоянную переписку и обоюдно надеялись, что он вскоре вернется в родную страну и проведет старость в кругу нашей семьи. Теперь же он приехал в недобрый час.

Мне хотелось встретиться с ним по многим неотложным причинам. Едва первые проблески сознания вернулись ко мне, как я с беспокойством стала расспрашивать всех о судьбе брата. Пока я болела, я ни разу не видела его. На все свои расспросы я получала пустые и уклончивые ответы. Я настойчиво расспрашивала миссис Холлет и ее мужа и просила разрешения встретиться с этим несчастным человеком, но они таинственно намекали на то, что разум все еще не вернулся к нему и что обстоятельства не благоприятствуют подобной встрече. Их скрытность и сдержанность относительно подробностей этого несчастья и его виновника оставались такими же неодолимыми.

Спустя некоторое время, увидев, что все мои усилия тщетны, я отказалась от прямых расспросов и настойчивых просьб и решила, как только позволят силы, поискать других способов рассеять свои опасения. Вот при таких обстоятельствах мне и объявили о приезде дяди и о его намерении посетить меня. Я почти дрожала при мысли, что увижу его лицо. Когда я думала о несчастьях, свалившихся на нашу семью, мне не хотелось быть свидетелем его горя и уныния. Но я полагала, что все обстоятельства этого дела ему известны, и верила в свою способность вырвать у него те сведения, которые меня интересовали.

Я не сомневалась в том, что знаю, кто был нашим врагом, но я ничего не знала ни о причинах, которые побудили его совершить все это зло, ни о способах, которыми он пользовался, ни о его теперешнем положении. У меня были основания ожидать, что мой дядя расскажет обо всем этом, и потому я с нетерпением ждала его прихода. Наконец вечером, когда уже смеркалось, дядя вошел в мою уединенную комнату.

Этот человек был нашим ближайшим родственником и всегда относился к нам по-отечески, поэтому наша встреча была очень нежной и радостно-печальной. Он скорее поощрял, чем сдерживал мое желание заплакать у него на груди, а после этого взял на себя заботу успокоить меня. Нельзя было уйти от разговора о недавнем бедствии. Заговорив об одном, было легче рассказать о другом. Наконец, я заговорила о том неведении относительно судьбы моего брата и других обстоятельств нашего несчастья, в котором я пребывала. Я умоляла дядю рассказать мне, в каком состоянии находится Виланд и что было сделано для того, чтобы выследить и наказать виновника этого неслыханного преступления.

«А кто виновник? — спросил он. — Ты знаешь, кто он?»

«Увы, — ответила я, — мне он слишком хорошо известен. История моих подозрений будет слишком печальной и слишком долгой. Мне неизвестно, насколько вы осведомлены обо всем этом. Только Виланд, Плейел и я могли бы сообщить некоторые точные факты. »

«Не печалься так, — сказал дядя. — Всё, что могли бы сообщить Виланд и Плейел, я уже знаю. Если только ты сможешь рассказать о чем-то исключительно важном и это не будет сейчас для тебя слишком тяжело, то я тебе признаюсь, что с готовностью выслушаю тебя. Может быть, ты намекаешь на Карвина? Я могу удовлетворить твоё любопытство и сказать, что с момента преступления никто не видел его и ничего не слышал о нем. Его участие во всем этом до сих пор остается неразрешимой загадкой. »

Я охотно откликнулась на его предложение и рассказала настолько последовательно, насколько могла, хотя и в общих чертах, о событиях, происшедших в летнем домике и в моей спальне. Дядя без особого удивления выслушал мой рассказ о заблуждении Плейела и о его подозрениях относительно меня и Карвина, но с глубокой серьезностью отнесся к моему рассказу о предупреждении и о странном видении, и о письме, найденном на столе. Я ждала, что он скажет.

«И ты считаешь, исходя из всего этого, что Карвин является виновником всего происшедшего?» — спросил дядя.

«А разве, — ответила я, — этот вывод не напрашивается сам собой? Но что вы знаете об этом событии? Возможно ли совершить такое без свидетеля или помощника? Я умоляю вас рассказать мне, когда и почему мистера Холлета позвали на место происшествия и кто первый догадался или заподозрил, что происходит что-то неладное. Конечно же, на кого-то должно было пасть подозрение и за кем-то послали погоню. »

Дядя поднялся со своего места и быстро прошёлся по комнате. Его глаза были опущены, и казалось, он находился в растерянности. Наконец он остановился и сказал, подчёркивая слова: «Исполнитель известен, это правда. Карвин мог задумать преступление, но исполнителем его был другой. Этого другого уже нашли, и вина его доказана».

«Боже милостивый! — воскликнула я. — Что вы говорите? Карвин не был убийцей? Мог ли кто-то другой, кроме него самого, привести в исполнение этот страшный замысел?»

«Разве я не сказал тебе, — продолжал дядя, — что исполнителем был другой человек? Возможно, что Карвин, или небеса, или безумие стали силой, которая направляла убийцу, но сам Карвин не убивал. Настоящий убийца уже давно предстал перед судом и был осужден, и в настоящее время находится в подземной тюрьме и закован в кандалы. »

Я протянула к нему руки: «Но кто ж тогда этот убийца? Как и где его нашли? Как доказали его вину?»

«Он сам признался, и его показания подтвердила служанка, которая видела, как он убивал детей, так как она пряталась в этот момент в чулане. Мировой судья из твоего дома отправился снова в дом твоего брата. Он выслушивал и записывал показания единственного свидетеля, когда сам преступник, которого никто не ждал, не звал и не искал, вошел в дом, признался в своем преступлении и отдал себя на милость правосудия.

Затем он предстал перед судом. Тысячи людей, до чьих ушей дошли слухи об этом чуде, пришли издалека, чтобы присутствовать на суде. Было проведено долгое и беспристрастное расследование, и заключенному предложили выступить в свою защиту. В соответствии с этим, он подробно рассказал о мотивах своего преступления и о том, как оно было совершено. »

Тут дядя умолк.

Я умоляла его сказать, кто был этот преступник и каковы были его побуждения. Дядя не отвечал мне. Я продолжала настаивать с новой силой. Я снова стала вспоминать все, что знала сама, и пыталась догадаться, кто бы это мог быть. Я мысленно перебирала весь узкий круг знакомых мне мужчин, ни один из них не мог совершить подобного злодеяния. Снова я начала настойчиво расспрашивать дядю. Могла ли я когда-нибудь видеть этого преступника? Была ли это просто жестокость, или дьявольская месть заставила его совершить преступление?

Некоторое время дядя молча смотрел на меня и слушал мои вопросы. Наконец, он сказал: «Клара, я знаю тебя по отзывам других людей и в некоторой степени по своим собственным наблюдениям. Ты не обычная женщина. До сих пор твои друзья обращались с тобой, как с ребенком. У них были добрые намерения, но вероятно, они не знают, насколько ты сильный человек. Я убежден в том, что твое мужество непоколебимо.

Ты хочешь узнать, кто погубил твою семью, хочешь узнать, как он это сделал и почему. Могу ли я призвать его сюда и дать ему возможность во всем тебе признаться? Может ли он сам все рассказать тебе?»

Я вскочила на ноги и огляделась со страхом вокруг себя, словно убийца был рядом. «Что вы имеете в виду? — спросила я. — Прошу вас, давайте покончим с этой неопределенностью. »

«Не бойся, ты больше никогда не увидишь лица этого преступника, если только он не наделен сверхъестественной силой, способной развязать веревки и отодвинуть засовы. Я сказал, что убийца предстал перед судом и что суд закончился призывом судьи к преступнику высказаться и или признать, или отрицать свою вину. Согласие обвиняемого было дано незамедлительно, при помощи жеста, с величественным спокойствием, которое скорее приличествовало божеству, чем простому смертному. Адвокаты, судьи и все присутствующие были потрясены и, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Один из присутствующих очень точно записал всю речь обвиняемого. Вот она, — сказал дядя, протянув мне рукопись, — можешь почитать на досуге. »

С этими словами он вышел из комнаты. Я не медлила ни секунды. Я развернула рукопись и прочла следующее.

ГЛАВА XIX

Теперь слово в свою защиту должен был произнести подсудимый Теодор Виланд. Некоторое время он стоял, молча озираясь, с кротким выражением на лице. Наконец он заговорил:

«Как странно: меня знают и мои судьи, и те, кто здесь находится. Кто из вас не знает Виланда? Кто не знает его как мужа, отца, друга? И все же меня привлекли к суду как преступника. Меня обвиняют в дьявольском злодеянии, меня обвиняют в убийстве жены и детей.

Это правда, я убил их. Все они погибли от моей руки. Подло было бы пытаться оправдываться. В чём меня призывают оправдываться? И перед кем?

Вы знаете, что все они мертвы и что все они убиты мной. Что вы еще хотите? Хотите ли вы вырвать у меня признание о мотивах моих поступков? Разве вам они уже не известны? Вы обвиняете меня в злодействе, но ваши глаза открыты, ваш разум не изменил вам, ваша память вас не подводит. Вы знаете, кого вы обвинили. Вся его жизнь вам известна, его отношение к жене и детям тоже. Вам известны его прямота, непоколебимость его принципов, и все же вы настаиваете на этом обвинении. Вы привели меня сюда в кандалах, словно преступника, вы считаете меня достойным подлой и мучительной смерти!

Кого же я предал погибели? Свою жену — и своих детей, которым я дал жизнь, — создание, которое, поскольку она превосходила их во всем, я любил больше, чем тех, с кем меня связывали узы естества. Подумайте же, какое злое чувство могло заставить меня совершить такое деяние? Скройте свои дерзкие головы от испытующего взора небес. Спрячьтесь куда-нибудь, куда не проникнет человеческий взгляд. Вы можете сожалеть о своей греховности и о своей глупости, но вы же можете и искупить их.

Не думайте, что я говорю это ради вас. Не допускайте такой нелепой мысли. Вы можете считать меня убийцей и можете приговорить к преждевременной смерти. Я ничего не сделаю для того, чтобы разубедить вас, я не произнесу ни слова, чтобы уберечь вас от этого кровавого безумия. Но среди вас есть люди, которые пришли сюда издалека: вот для них, для тех, кто из-за отдаленности расстояния ничего не знает обо мне, я расскажу о том, что сделал и почему.

Нет нужды говорить, что моей высшей страстью является любовь к Господу. В Его присутствии мое сердце всегда было простым и открытым. Я жаждал познать Его волю. Я горел желанием получить подтверждение своей вере и своему послушанию.

Я проводил дни в поисках того, как познать Его волю, но дни мои были наполнены печалью, потому что поиски были безуспешны. Я молил Господа, чтобы Он наставил меня на истинный путь, я стремился к каждому проблеску света на этом пути. Нельзя сказать, что я находился в полном неведении, но моим знаниям не хватало подтверждения. Вся моя жизнь была отравлена этой неудовлетворённостью. Цели мои были чисты, поиски неустанны, но только сейчас все эти цели достигнуты, а поиски вознаграждены.