Виланд

Чарльз Брокден Браун

ГЛАВА I

Я не слишком охотно соглашаюсь на вашу просьбу. Вам неведомы источники моих горестей. Вам незнакома глубина моих страданий. А потому все ваши попытки утешить меня неизбежно потерпят крах. Ведь история, которую я собираюсь поведать, не рассчитана на то, чтобы вызвать у вас сочувствие. При всем своем горе я не могу не воспользоваться случаем сделать то малое, на что я способна, ради блага человечества. Я признаю за вами право узнать о тех событиях, которые недавно произошли в нашей семье. Извлеките из этой истории тот урок, какой сочтете нужным для себя. Если эта история будет поведана людям, она научит их избегать обмана. Она послужит примером того, какими сильными могут быть ранние впечатления и сколько зла может произойти из-за того, что человек ведет себя неправильно и не проявляет должной твердости.

Меня не надо утешать и успокаивать. У меня нет никаких надежд на будущее. Ко всему грядущему я абсолютно равнодушна. Что касается лично меня, то мне нечего больше бояться. Самое страшное в моей судьбе уже свершилось. С тех пор я стала нечувствительна к несчастью.

Я ни о чем не молю Господа. Та сила, что управляет человеческими жизнями, уже выбрала свой путь. Закон, определивший условия моей жизни, невозможно отменить. Нет сомнения — здесь действует принцип вечной справедливости. Мне не следует вопрошать об этом, ни отрицать. Буря, которая развеяла наше счастье и превратила цветущий сад нашей жизни в печальную пустыню, затихла в угрюмой неподвижности, но прежде все жертвы ее были разбиты и искалечены, все препятствия на ее пути были сметены, и последние остатки счастья были вырваны из наших рук и уничтожены.

Как удивит и взволнует вас и ваших друзей моя история! Перед удивлением отступят все остальные ваши чувства. Если бы у меня не было доказательств, вы сочли бы мою историю невероятной. Ни один человек не испытал ничего подобного: именно мне, мне одной, выпало на долю страдать, не получая никакого облегчения, страдать так, как никто не страдал! Выслушайте мой рассказ, а потом скажете, чем же я заслужила такую ужасную судьбу, если только вы не будете совершенно поражены тем, что я все еще жива и в состоянии поведать вам эту историю.

Предки моего отца со стороны деда были знатными людьми, но его мать была дочерью торговца. Мой дед был младшим братом в семье. Он родился в Саксонии. Когда он достиг соответствующего возраста, его отдали учиться в немецкий колледж. Во время своих каникул он путешествовал по соседним городам и их окрестностям. Однажды ему случилось побывать в Гамбурге. Он свел знакомство с Леонардом Вейзе, торговцем из этого города, и стал частым гостем в его доме. У торговца была единственная дочь, с которой его гость скоро заключил помолвку и, несмотря на родительские угрозы и запрещения, через положенный срок стал ее мужем.

Этим поступком он смертельно оскорбил своих родственников. С той поры они полностью отреклись от него. Они не желали оказывать ему никакой поддержки. Всякое общение между ними прекратилось, и они обращались с ним, только как с посторонним или как с ненавистным врагом.

Он нашел приют в доме своего нового отца, у которого был добрый нрав и гордости которого льстило такое родство. Бедность деда уравновешивалась благородством его происхождения. Вейзе полагал, что он проявил величайшую предусмотрительность, распорядившись таким образом судьбой своей дочери. Мой дед счел себя обязанным найти способ независимого существования. В юные годы он с пылкостью посвящал себя занятиям литературой и музыкой.

До сих пор они служили ему всего лишь источниками развлечения. Но теперь они превратились в источник дохода. В это время на саксонском диалекте существовало мало произведений изящной словесности. Моего деда можно считать основателем Немецкого Театра. Современный поэт, носящий то же имя, происходит из той же семьи и ненамного превосходит плодовитостью своей фантазии или изысканностью вкуса старшего Виланда. Жизнь деда проходила в сочинении сонат и драматических произведений. Нельзя сказать, чтобы они не пользовались известностью, но на деле они давали ему скудные средства к существованию. Он умер в расцвете лет, а его жена вскоре последовала вслед за ним. Их единственный ребенок остался на попечении своего деда-торговца. В раннем возрасте его определили в учение к лондонскому купцу, и семь лет он провел в рабстве у коммерции. Ему не повезло с новым наставником, чьим заботам его поручили. Обращались с ним сурово, и у него не оставалось ни минуты свободного времени. Обязанности у юноши были утомительными и однообразными. Его воспитывали в соответствии с его будущей профессией, а по сему он не терзался какими-то неудовлетворенными желаниями. Он не питал отвращения к своему ремеслу, хоть оно и не давало ему возможности выйти на более ровный и спокойный путь, но считал непрерывный труд и суровость своего хозяина достаточными причинами для недовольства. Он не имел ни малейшей возможности передохнуть. Всё свое время он проводил, сидя взаперти в мрачной комнате или шагая по узким улицам, где толпился народ. Пища его была грубой, а жилище убогим.

Постепенно он приобрел обыкновение предаваться угрюмым и мрачным думам. Он не смог бы сказать, чего именно ему не хватает для того, чтобы быть счастливым. Он не мучился из-за неравенства своего положения, оно вполне соответствовало его возрасту и его понятию о счастье. Он не мог сказать, что с ним обращаются чересчур строго или несправедливо. Он полагал, что находится наравне с остальными, кто, подобно ему, занимался коммерцией. И все же любое дело казалось молодому человеку утомительным, и время тянулось для него бесконечно долго.

Вот в таком состоянии духа случилось ему наткнуться нечаянно на книгу, написанную одним из проповедников-альбигойцев, французских протестантов. Он не питал никакого пристрастия к чтению, и совершенно не знал о том, какой властью обладают книги, как они способны увлечь и чему могут научить. Эта книга лежала в углу на чердаке его дома, наполовину скрытая пылью и мусором. Он увидел её, вытащил, когда представился случай, и переложил на другое место; но у него не возникло желания заглянуть в нее или даже просто поинтересоваться, о чем она написана.

Однажды, в воскресный полдень ему пришлось на несколько минут подняться на чердак, и его взгляд упал на страницу этой книги, которая, по какой-то странной случайности, оказалась открытой и лежала у него на виду. Он присел на край кровати и принялся за починку своей одежды. Время от времени он отрывал глаза от работы, и вот его взгляд вновь упал на страницу книги.

Слова «Ищи и обрящешь» первыми попались ему на глаза. Его любопытство было настолько возбуждено, что ему захотелось читать дальше. Как только он закончил свою работу, он взял книгу в руки и открыл первую страницу. Чем дольше он читал, тем больше ему хотелось продолжать чтение, и он пожалел о том, что солнце зашло, отчего он был вынужден закрыть книгу.

Книга содержала изложение доктрины секты Камиссаров и историю происхождения этой секты. Мой отец находился в таком душевном состоянии, когда человек бывает особенно восприимчив к религиозным чувствам. Страстные желания, тревожившие его так часто, наконец обрели определенную форму. Теперь у него не было недостатка в пище для размышления. В рабочие дни он поднимался с рассветом и возвращался к себе домой поздно вечером. Но теперь он запасся свечами и посвящал ночные часы и воскресные дни изучению этой книги. Конечно же, в ней было много ссылок на Библию. Все ее выводы делались на основании текстов из Священного Писания. Это был источник, без которого нельзя было обнаружить родник религиозной истины, и он должен был найти его.

Библию он легко достал и жадно погрузился в ее изучение. Ход его мыслей принял ясное направление. Все его мечты облеклись в столь же ясную форму. Прогресс в формировании его религиозных убеждений шёл очень быстро. Каждое событие, описываемое в книге, и любое высказанное в ней мнение, рассматривалось им сквозь призму учения апостола Камиссаров. Его толкование библейских текстов было часто опрометчивым и имело под собой шаткую основу. Каждый предмет рассматривался им без взаимосвязи с остальными предметами. Любое деяние и любая заповедь не поясняли и не проясняли ему смысл других вещей. Отсюда у него возникали тысячи вопросов, которыми он раньше не задавался. Он попеременно то впадал в ужас, то приходил в экстаз. Ему казалось, что он попал в силки духовной дьявольщины, и он полагал, что спасение заключается в постоянной бдительности и молитвах.

Его нравственность, которая никогда не отличалась вольностью, обрела более чёткие грани. Понятие религиозного долга наложило свой отпечаток на манеру его поведения, на его речь и жесты. Любое проявление легкомыслия в речах и беспечности в поведении он отвергал. Его взгляд был серьезным и задумчивым. Он старался сохранить чувство благоговения и веры в близость Господа, вызывающую трепет и страх. Любые мысли, противоречащие этому, он упорно изгонял из своей головы. Их вторжение было преступлением против Божественного Величия, которое можно было искупить лишь днями и неделями жестоких терзаний.

За два года не произошло никаких видимых изменений. Каждый день он утверждался в этом образе мыслей и поведения. Казалось, что накал его чувств со временем ослабеет, а затем последуют периоды уныния и сомнения, однако они становились всё более редкими и менее продолжительными, и он, наконец, пришел в более спокойное состояние духа.

Его обучение было теперь почти закончено. По достижению совершеннолетия он получил по завещанию моего деда небольшую сумму денег. Этой суммы едва хватало на то, чтобы оставаться на плаву и продолжать заниматься торговлей, и мой отец не мог рассчитывать на великодушие своего хозяина. Кроме того, жизнь в Англии стала для него почти невозможной из-за его религиозных убеждений. К этим причинам для поиска нового места жительства добавилась ещё одна, более настоятельная, которой трудно было противостоять. Он пришел к убеждению, что его долг — распространять евангельское учение среди неверующих. Сначала он устрашился опасностей и трудностей миссионерской жизни. Трусость подсказывала ему всяческие возражения и оправдания, но он счёл невозможным отречься от того, что почитал своим долгом. После каждой новой схватки со страстями эта вера обретала новую силу, и наконец, он пришел к решению исполнить то, что он счел волею небес.

Естественно, североамериканские индейцы явились первыми объектами подобного благодеяния. Как только закончился срок его рабства в торговле, он обратил своё маленькое состояние в наличные деньги и отплыл в Филадельфию. Там его страхи ожили вновь, и более близкое знакомство с дикими обычаями и нравами поколебало его решимость. Через некоторое время он отказался от своей цели, купил ферму на реке Скулкилл, в нескольких милях от города, и занялся хозяйством. Дешевая земля и труд африканских рабов, который, в основном, использовался в те времена, сделали его, бедняка из Европы, богатым человеком.

В постоянных трудах и экономии он провел четырнадцать лет. К этому времени, как казалось, новые предметы, новые занятия и связи заслонили собой благочестивые устремления юности. Он познакомился с женщиной мягкого и спокойного нрава, с такими же скромными привычками, какими обладал и сам. Он предложил ей свою руку, и предложение было принято.

Его прежняя усердная деятельность позволила ему теперь не работать самому и обратиться к собственным потребностям. Он наслаждался ничегонеделанием, и его снова начали одолевать религиозные мысли. Чтение Библии и других религиозных книг стало одним из его излюбленных занятий. Его старая вера об обращении в христианство диких племен воскресла с новой силой. Однако к прежним препятствиям на пути к осуществлению этого замысла добавились мольбы любящей жены и матери. Борьба была долгой и неистовой, но на этот раз его чувство долга не удалось подавить или ослабить, и оно, наконец, преодолело все препятствия.

Его старания не всегда увенчивались успехом. Его призывы и увещевания иногда имели силу, но чаще на них отвечали насмешками и оскорблениями. Претворяя в жизнь свой замысел, он подвергал себя огромнейшему риску и испытывал невероятную усталость, голод, слабость и одиночество. Разнузданные и дикие выходки его безнравственных земляков тоже становились поперек его пути. Мужество не покидало его до тех пор, пока у него не осталось никакой надежды на успех. Он не бросал своего дела, пока сердце не подсказало ему, что настала пора прекратить все усилия. Здоровье у него было подорвано, и он, наконец, вернулся домой. Последовал период спокойной жизни. Отец был человеком умеренным, вёл правильный образ жизни и аккуратно выполнял свои семейные обязанности. Он не вступал ни в какие секты, потому что не был полностью согласен ни с одной из них. Все они различались между собой только формами общественного богослужения, но этот предмет не имел никакого отношения к его убеждениям. Он неустанно напоминал о заповеди, которая повелевает нам, когда мы молимся, углубляться в самих себя и не искать постороннего общества. По его словам, богослужение — не только молчаливая церемония, но и совершать ее следовало в одиночестве.

Для богослужения предназначался час в полдень и час в полночь.

На расстоянии трёхсот ярдов от нашего дома на вершине скалы с крутыми и неровными склонами, поросшими карликовыми кедрами и покрытыми каменистыми выступами, отец выстроил здание, которое на первый взгляд казалось летним домиком. Восточный край этой скалы находился на высоте шестидесяти футов над рекой, которая текла у её подножия. Со скалы был виден прозрачный поток, струящийся по своему каменистому ложу, по берегам которого расстилались кукурузные поля и росли фруктовые сады. Здание было лёгким и воздушным. Оно занимало круглую площадку, двенадцати футов в диаметре, полом служила скала, очищенная от мха и кустарника и аккуратно выровненная, по краям площадки стояли двенадцать тосканских колонн, покрытых ребристым куполом. Мой отец определил форму и размеры здания, но позволил художнику, которого нанял, закончить постройку по его плану. Там не было ни сидений, ни стола, ни каких-либо украшений.