Я как можно тише приблизился к летнему домику. Когда я подошел к краю берега прямо над летним домиком, то услышал снизу голоса, доносившиеся из него. Ступеньки в скале были расчищены от зарослей кустарника, поэтому я мог спуститься к беседке незамеченным. Мой поступок можно было оправдать только тем, что дело было очень важным. »

Тут Плейел прервал свой рассказ и устремил на меня взгляд. Ужас и удивление, которые я испытывала, слушая его, уступили место состраданию при виде выражения муки на его лице. Я подумала о том, насколько он умен. Я подумала о том, насколько силен мой враг. Мне нетрудно было догадаться о сути разговора, который подслушал Плейел. Карвин подстроил все так, чтобы заговор соответствовал характерам его жертв. Я увидела, что уверенность Плейела непоколебима. Я не хотела вступать в борьбу с ураганом, потому что эта борьба была бы бесплодной. Я держалась спокойно, но это спокойствие было спокойствием отчаяния, а не спокойствием мужества. Это было спокойствие, которое Плейелу не удалось бы сломить, что бы там ни подсказывали бы ему горе или гнев. Он продолжал:

«Женщина! Хочешь ли ты слушать меня далее? Должен ли я повторять тебе одно и то же? Может быть, у тебя от стыда отсох язык? Продолжать мне, или с тебя хватит того, что я уже рассказал?»

Я опустила голову. «Продолжай, — сказала я. — Я просила тебя рассказать все не потому, что надеялась вывести тебя из заблуждения. Я не буду больше сопротивляться своей слабости. Разразилась буря, и я спокойно подчинюсь ее яростному натиску: пусть она унесет меня с собою. Но — продолжай. Этот разговор закончится лишь тем, что я буду более ясно представлять себе свою судьбу, однако, это принесет мне некоторое удовлетворение, и я не уйду, не получив его. »

Почему при этих словах Плейел заколебался? Неужели какое-то непредвиденное сомнение закралось ему в душу? Быть может, его уверенность была внезапно поколеблена моим видом, моими словами или каким-то новым обстоятельством, которое он теперь припомнил? Как бы там ни было, колебания его были недолгими. Через несколько мгновений пламя негодования вновь разгорелось у него в груди. Он снова начал говорить со своей обычной страстностью:

«Я ненавижу себя за глупость. Я не нахожу себе извинений за то, что рассказываю тебе все это. И все же я вынужден говорить. Та, что слушает меня сейчас, знает все подробности. Я должен лишь пересказать ей ее собственные слова. Она спокойно выслушает их, а я, видя ее закоснелость в грехе, решусь на какой-нибудь отчаянный шаг. В таком случае, почему я должен продолжать разговор? И все же я буду продолжать рассказывать».

Плейел снова помолчал. «Нет, — произнес он, — я не в состоянии повторять твои заверения в любви, твои воспоминания о прежних твоих признаниях в нежности, о твоем прежнем бесчестье, обстоятельствах вашего первого свидания. Оно состоялось в тот вечер, когда я нашел тебя в летнем домике.

Карвин заманил тебя туда, и там ты заключила с ним свой греховный союз, позволив ему...

Великий Боже! Ты знаешь, какая мука терзает сейчас мое сердце! Ты знаешь, как я стараюсь забыть то, что услышал! Тщетно! ибо ты подробно расписывала свое смущение, которое вызвал у тебя мой непрошенный приход, то, как ты задержалась и тебе пришлось придумывать подходящие извинения, как ты возмущалась моим несвоевременным вторжением, которое положило конец вашему чудному свиданию, однако, это разочарование ты постаралась компенсировать последующими частыми и продолжительными встречами. Тщетно! ибо ты говорила о случаях из твоей жизни, о которых могла знать только ты одна, о случаях, свидетелями которых были только твои родные. Тщетно, ибо твой разговор отличался присущим тебе чувством и складом речи, которые невозможно подделать. Мне хватило всех этих признаков, чтобы убедиться в том, что это была именно ты. Я расстался бы со своим убеждением, только если бы получил свидетельство очевидца, который сумел бы доказать мне обратное.

Моё зрение ничем мне не могло помочь. Тень внизу была такой густой, а темнота — непроницаемой. Единственным способом узнать что-то была возможность слышать. Я притаился в трех футах от тебя. Зачем мне было подходить ближе? Я не мог сразиться с твоим соблазнителем. Какой был в этом смысл? Ты не нуждалась ни в каком защитнике. Что мне оставалось делать, как только удалиться с чувством смятения и тревоги? Я пришел к себе в спальню и постарался собраться с мыслями. Я увидел открытую дверь, слышал, как ты вернулась домой, закрыла и заперла двери, как прошла в свою спальню, которую покинула так давно. И все это подтверждало печальную истину.

Почему я должен описывать бурю, которая разыгралась в моей душе, описывать, как я метался между горем и желанием отомстить, между гневом и отчаянием? Почему я должен повторять свои клятвы в том, что отныне я стану твоим вечным неумолимым судией, и при этом знать, что я быстро отрекся от своих клятв?

Я сказал довольно. Ты лишила меня своего уважения. Все, что я думаю и переживаю, для тебя не имеет значения. Может быть, мой долг перед самим собой заставит себя забыть о твоём существовании. Через несколько минут я уеду. Распоряжайся своей судьбой сама, и быть может, ее превратности научат тебя тому, чему не сумело научить воспитание».

Это были последние слова Плейела. Он вышел из комнаты, и те новые чувства, что захватили меня, дали мне возможность наблюдать его уход без видимых признаков потери самообладания. Оставшись одна, я задумалась над тем, что произошло. Было совершенно очевидно, что я навеки лишилась счастья. Без него не стоило жить на этом свете, и все-таки я еще не потеряла способности двигаться и рассуждать. Я заметила, что становится темно, и поняла, что следует покинуть этот дом. Я снова села в фаэтон и медленно поехала в город.

ГЛАВА XV

Прежде чем я добралась до города, спустились сумерки. Мне хотелось провести ночь в Меттингене. Мне незачем было торопиться попасть туда до наступления темноты, потому что со мной был преданный слуга. Мои силы были настолько истощены, что мне требовался отдых. С этой целью, и кроме того, желая оказать уважение той, которая всегда относилась ко мне воистину по-матерински, я заехала к миссис Бэйнтон. Её не было дома, но не успела я войти, как один из слуг подал мне письмо. Я вскрыла его и прочла следующее:

«Кларе Виланд.

Что я могу сказать в оправдание своего поведения прошлой ночью? Мой долг — исправить то, что произошло, насколько это в моих силах, но я боюсь, что Вас не удастся убедить принять тот единственный способ, при помощи которого можно исправить положение. Для этого Вы должны встретиться со мной сегодня в Вашем доме в одиннадцать часов вечера. В мои намерения не входит избавить Вас от страха, который Вы испытываете по отношению ко мне, но я хочу просто и по-серьёзному объясниться с Вами. После того, что между нами произошло, Вы можете счесть мои объяснения недостойными Вашего доверия. С этим я ничего не могу поделать. Моё безрассудство и необходимость торопиться не дают мне иной возможности. В назначенный час я буду у дверей Вашего дома. Если Вы согласитесь на мое предложение, сделайте так, чтобы при нашем разговоре никто не присутствовал. Я открою Вам обстоятельства, которые являются чрезвычайно важными для Вас и Вашего счастья. Прощайте.

Карвин».

Что это было за письмо! Человек, известный как грабитель и убийца, человек, покушавшийся на мою жизнь и честь, человек, который прятался у меня в комнате и признавался в самых ужасных и отвратительных замыслах, теперь домогается полуночной встречи со мной! Наедине! Рассчитывал ли он на мое согласие? Что такое он увидел во мне, что могло оправдать его уверенность в моём согласии на такое безумное предложение? Однако он сделал это предложение абсолютно серьезно. В его просьбе не было ни тени насмешки. Если бы его поведение, о котором он упоминает, было бы лишь неучтивым, если бы он просил меня встретиться с ним в присутствии моих друзей, в этом не было бы ничего особенного, но в данном случае автор письма просто сошел с ума.

Я перечитала письмо несколько раз. Просьбу Карвина можно было бы счесть наглой или глупой, если бы это писал кто-то другой, но получить подобное послание от Карвина, который не мог не знать о впечатлении, какое оно произведет, и о реакции, какую оно неизбежно вызовет, было совершенно удивительно. Должно быть, он рассчитывал на успех какого-то заговора, который помог бы ему заставить меня согласиться. Ни один из тех мотивов, которыми я привыкла руководствоваться, не заставили бы меня пойти на свидание с мужчиной в таком месте и в такой час. Еще менее я была склонна встречаться с человеком, запятнанным самыми гнусными преступлениями, с человеком, подвергавшим меня постоянной опасности и навеки разбившим мое счастье. Я содрогалась при мысли о таком свидании. Мне не хотелось даже приближаться к тому месту, где он все еще находился.

Таковы были мои первые впечатления от чтения этого письма. Тем временем, я снова собралась в дорогу. В пути я думала все о том же. Постепенно я отвлеклась от мыслей об этом письме и стала думать о своем разговоре с Плейелом. Я припоминала все детали того диалога, который он подслушал. Мое сердце снова упало, когда я увидела невероятную сложность этого обмана и злополучные совпадения в течении событий, которые могли лишь утвердить Плейела в его заблуждении. Когда он подошел к дверям моей спальни, я от ужаса хранила полное молчание. Возможно, он приложил ухо к скважине, но ничего не услышал. Если бы я подала голос или дала как-то знать о том, что внутри кто-то есть, он бы заговорил, а я бы ответила. Поскольку я одновременно в двух местах быть не могла, а он увидел бы меня дома, и я бы попросту рассказала бы ему обо всем, что произошло, — это избавило бы меня от его смертельных оскорблений. Он прошел в свою комнату, а спустя некоторое время я неслышными шагами прошла по коридору и спустилась по лестнице. Заперев входную дверь, я вернулась уже с меньшими предосторожностями. Он не слышал, как я спускалась, зато легко мог слышать, как я вернулась. И он подумал, что теперь мое позорное свидание окончилось. О чем другом он еще мог подумать? Как же глупо и опрометчиво я поступила! План Карвина удался, благодаря именно этому стечению обстоятельств, в которое едва можно поверить. Все держалось буквально на волоске. Если бы я начала разговор с объяснения того, что произошло в моей комнате, мой предшествующий разговор с Виландом заставил бы Плейела подозревать меня в обмане, но все-таки, если я была на свидании с этим негодяем, когда Плейел дотрагивался до замка в двери моей спальни и потом с такой яростью захлопнул за собой дверь своей комнаты, то Плейел мог задать себе вопрос, каким образом я узнала об этом? Может быть, он и не сообщил брату об этих подробностях, и следовательно, я не могла узнать о них от Виланда, — и таким образом, моя невиновность была бы неопровержимо доказана.

Первым моим побуждением при мысли об этом было вернуться и потребовать от Плейела еще одной встречи. Однако Плейел уже уехал: я вспомнила его последние слова.

О Плейел, воскликнула я, ты уехал навсегда! Неужели нет никакой возможности вывести тебя из заблуждения? Неужели мне не выбраться из этой западни? Злодей ведь находится рядом. Он даже как будто раскаялся. Он просит о встрече, которая имеет важное значение для моего счастья. О чем он может рассказать и как он может исправить зло, которое мне причинил? Почему его раскаяние должно быть ложным? Я не причинила ему никакого вреда. Он грешит только от отчаяния, и через некоторое время его будут терзать угрызения совести. А может быть, это уже с ним происходит? Почему же я должна отказываться от встречи с ним?

Эта мысль пришла ко мне внезапно. Я тут же отвергла ее и смутилась от того, что подобное хоть на мгновение могло придти мне в голову, однако отделаться от нее не могла. Я спрашивала себя, будет ли приличным принимать мне одной в поздний час такого странного и страшного человека, совершившего столь жуткие деяния, человека, чье присутствие вызывает несказанный и неслыханный ужас.

Что же повлияло на мое решение? Я чувствовала, что не в состоянии противиться желанию поговорить с Карвином. Мне казалось, что моя душа раскололась на части, и эти части вступили в яростную борьбу друг с другом. Постепенно мое душевое волнение улеглось. Для того, чтобы поверить в необходимость этого шага, поверить в признаки раскаяния, содержавшиеся в письме, в способность этой встречи восстановить мою незапятнанную репутацию и вывести из заблуждения Плейела, мне постоянно требовались новые силы.

Чего мне бояться? Непохоже было, чтобы он хотел хитростью заманить меня. Если же это была какая-то хитрость, то для чего он к ней прибегнул? Я сохранила ясность разума, и эту ясность у меня нельзя было отнять ни уговорами, ни волшебством. Силе я была не в состоянии противостоять. Правда, во время предыдущей нашей встречи мужество изменило мне при виде надвигающейся угрозы, но тогда у меня не было возможности подумать, тогда я еще ничего не знала, мною владели безумные чувства, я была жертвой недавнего разочарования и ждала неприятностей — тому свидетельство, что я открыла чулан, несмотря на предупреждение свыше.

Возможно, и теперь мое мужество проистекало из таких же ошибочных представлений. Плейел был навеки потерян для меня. Напрасно я старалась учитывать особенности его характера и стремилась подавить свое негодование. Напрасно я старалась поверить во врачующее действие времени и увидеть впереди день зарождения новых надежд и восход новой зари.

Что может случиться со мной хуже того, что уже случилось?

Разве Карвин не был моим врагом? Своей несчастной судьбой я была обязана его козням. Разве не должна я, вместо того, чтобы избегать его, приложить все силы к тому, чтобы встретиться с ним и заставить исправить все то зло, которое он мне причинил? Разве у меня нет причин и разве у меня нет права высказать свою точку зрения? Разве нельзя заставить его распутать тот узел, в котором запутался Плейел?