Эта мысль взбудоражила все мои чувства. Встреча в такой поздний час, в таком темном углу, с таким загадочным и опасным человеком! Тайная встреча, которую ты старалась ото всех скрыть! Всё это казалось мне пугающим и зловещим. Я не мог постичь глубины его замыслов и не знал, как далеко простирается его власть над тобой. Вырвал ли он у тебя тайну твоей любви? Принудил ли он тебя к молчанию и ночным свиданиям?

Едва ли у меня была когда-либо более беспокойная ночь. Я не знал, что предпринять. Первым делом необходимо было выяснить все, что касалось характера и намерений этого человека. Если бы он открыто ухаживал за тобой, мы бы могли задавать ему прямые вопросы, но поскольку он выбрал темный путь, казалось более разумным предположить, что мы имеем дело с необычным человеком. А по сему, мы были вынуждены добывать сведения о нем другим путем. Все же мысль о недопустимости такого позорного поступка с твоей стороны заставила меня задуматься о том, что у меня слишком мало фактов для подобных подозрений, и я почти заставил себя подавить их.

Хотя я всего лишь предполагал, что встреча, о которой шла речь, у тебя была назначена с Карвином, две мысли не давали мне покоя. Доводы этого человека могли быть такими убедительными, а его хитрые уловки настолько тонкими, что он мог, воспользовавшись твоим чувством к нему, в конце концов, добиться своего; или же его положение требовало соблюдения тайны, которую ты хранила. Но в любом из этих случаев мне даже в страшном сне не могло присниться, что ты способна лишиться чести.

Я не мог говорить с тобой на эту тему. Если мои подозрения были неверны, они вызвали бы твое справедливое негодование, и я должен был бы объяснить, отчего они возникли. Если же они были правильными, не было никакого смысла говорить об этом. Ты по каким-то причинам предпочитала хранить тайну, и какими бы ни были эти причины, первым делом надо было их выяснить. В конце концов, я остановился на более безобидном предположении, хотя и не был убежден, что Карвин был честен, а причины твоего молчания, если бы они стали известны, оказались бы вполне оправданными.

ГЛАВА XIV

Прошло три дня. Меня терзало постоянное беспокойство. Я не мог без ужаса смотреть на Карвина, не мог сохранить уверенность в том, что ты находишься в безопасности. И все же мне казалось невозможным положить конец своим сомнениям. Если бы мы знали хоть что-нибудь об истинной сущности этого человека, прямой подход к нему нашелся бы сам собой. Если бы он, в отличие от своих речей, был хитрым и злобным, то поставить тебя в известность об этом означало бы уберечь от этого человека. Если же он был просо несчастным и безвинным, я бы с готовностью помог бы ему, и если его намерения были честными, я одобрил бы твой выбор и благословил бы тебя.

Требовать от Карвина открытого признания было бесполезно. Лучше ничего не знать, чем быть обманутым лживыми баснями — того, чего он не хотел говорить, от него невозможно было добиться, и с этим мы не раз сталкивались. От назойливых вопросов можно отделаться, а свое плутовство несложно скрыть при помощи фальшивых рекомендаций. Здесь его никто не знал. Я часто пытался расспросить о нем, но самое большее, что мне могли сообщить — это то, что его видели в городе. Никто не встречал раньше, и для всех была новостью и мое знакомство с ним в Валенсии, и наши нынешний отношения.

Виланд — твой брат. Если Карвин и в самом деле начал за тобой ухаживать, то разве не твоему брату следует вмешаться и потребовать от него объяснений? Но какие у меня были основания строить подобные предположения? Было бы разумно с моей стороны предпринимать подобные меры? Конечно же, нет.

Наконец, после всех этих беспрестанных раздумий мне стало ясно, что мой долг — поговорить с тобой, признаться в том, что я нарушил приличия, и рассказать о тех мыслях, на которые меня навели твои записки. Поступить так меня заставляло отнюдь не себялюбие. Собственная жизнь была мне не дороже, чем твое спокойствие: я бы с радостью пожертвовал ею ради тебя. Возмутилась бы ты моему поступку? Когда бы ты узнала причины, по которым я сделал это, ты не только бы не осудила меня, но и была бы благодарна.

Вчера мы собирались читать эту новую трагедию. Я обещал придти. Состояние моего духа мало способствовало тому, чтобы я мог читать или слушать, но я думал, что после чтения мы пойдем вместе домой, и у меня будет прекрасная возможность поговорить с тобою. Я решился на это не без колебаний. Когда я уходил из дома, чтобы придти к вам, как и обещал, моя душа была полна дурных предчувствий и погружена в уныние. Двусмысленность предмета предстоящего разговора, страх, что мое вмешательство окажется запоздалым и не спасет тебя, неуверенность, которую породила надежда на то, что я ошибся и ты не отдала свое сердце этому человеку, или, по крайней мере, он не сумел склонить тебя к ночному свиданию, мучили меня, как могут только мучить противоречивые мысли и чувства.

Я не мог придумать никакого повода для визита к миссис Бэйнтон. Мы виделись с ней утром, и я знал, что она чувствует себя хорошо. Приближался час, когда я должен был придти к вам, но я все-таки свернул на улицу, которая вела к ее дому, и спешился у ее дверей. Я вошел в гостиную и сел в кресло. Там никого не было, и я никого не спросил. Меня переполняли мрачные, тревожные чувства. Мною полностью овладела одна только мысль: очень важно как можно скорее разоблачить истинную сущность Карвина и его намерения, и в то же время сделать это совершенно невозможно. Какой-то инстинкт подсказал мне взять в руки газету. Я внимательно прочитал обо всех основных событиях этого утра: причем я сделал это скорее механически, чем из любопытства.

Я лениво просматривал колонку, попавшуюся мне на глаза. Первое, что прочитал, было объявление о награде в триста гиней за поимку преступника, приговоренного к смертной казни и сбежавшего из Ньюгейтской тюрьмы в Дублине. Боже милостивый, как же я затрепетал, прочитав, что имя преступника было Фрэнсис Карвин!

Описание его внешности и его манер были очень подробными. Рост, волосы, сложение, своеобразные черты его лица, неуклюжая и непропорциональная фигура, жесты и походка — всё полностью соответствовало приметам нашего загадочного знакомого. Его обвиняли в двух преступлениях. Во-первых, в убийстве леди Джейн Конуэй, а во-вторых, в ограблении достопочтенного мистера Ладлоу.

Я снова прочитал это объявление. Мысли, которые хлынули мне в голову, произвели на меня действие, подобное воскрешению из мертвых. То, что было милее всего моему сердцу, свершилось, да таким образом, которого я никак не ожидал. Карвин был разоблачен. Он совершил самые грязные и черные преступления. У меня на то были самые бесспорные доказательства. Имя, внешность, манера поведения — всё совпадало. Со дня побега преступника до появления у нас Карвина прошло как раз подходящее количество времени. Вот что представлял собой человек, которого я подозревал в тайных сношениях с тобой. Разве я не должен был как можно скорее вырвать тебя из когтей этого хищника? Разве не должен был я, видя, как ты стремишься к краю головокружительной бездны, протянуть руку и удержать тебя ? Мне не было нужды раздумывать. Я сунул газету в карман и решил немедленно поговорить с тобой. В первые минуты я ни о чем другом не думал, но потом у меня возникла мысль о том, что, хоть я и располагаю уже достаточными сведениями, все же желательно было бы узнать побольше. Сообщение было взято из английской газеты, и возможно, перепечатана была только часть его. У издателя должен был остаться оригинал.

К его дому я тотчас же и направился. Он дал мне английскую газету, но там я не нашел ничего нового. Пока я читал заметку, издатель стоял рядом со мной. Он понял, что меня заинтересовало. «А, — сказал он, — это странное дело. Я бы никогда не наткнулся на него, если бы мистер Холлет не прислал мне газету с просьбой перепечатать это объявление. »

Мистер Холлет! Что могло заставить его обратиться к издателю с такой просьбой? Может быть, вместе с газетой он получил какие-нибудь другие сведения, касающиеся преступника? Были ли у него особые причины желать, чтобы объявление было перепечатано? Это можно было выяснить только одним путем. Я поспешил к его дому. На мои расспросы он ответил, что мистер Ладлоу раньше жил в Америке, и они часто встречались, когда он останавливался в нашем городе. Между ними завязалась дружба, и они время от времени переписываются. Недавно Холлет получил от Ладлоу письмо, в которое была вложена газета, откуда и было перепечатано объявление. Он дал мне это письмо и указал на отрывки, в которых шла речь о Карвине.

В своем письме Ладлоу подтверждает факты, касающиеся приговора и побега, и у него есть причины полагать, что преступник отплыл в Америку. В общем, он описывал Карвина как непостижимого и очень опасного человека, которого можно резонно подозревать в вынашивании в высшей степени преступных замыслов — таких, какие никто не в силах разгадать; он достигает своих целей при помощи средств, заставляющих сомневаться в том, что он не состоит в заговоре с каким-нибудь духом из преисподней; он совершает свои преступления с помощью каких-то неизвестных, но отчаянных сообщников; он ведет постоянную войну против счастья всех людей и разрушает все на своем пути.

Таково было содержание письма. Холлет несколько удивился тому любопытству, с каким я отнесся к этому случаю. Я был слишком поглощен мыслями, которые возникли у меня, благодаря этому письму, чтобы обращать внимание на его замечания. Я содрогался при мысли о том ужасном несчастье, которое может случиться с нами из-за нашей неосторожности в отношениях с Карвином. Я сгорал от нетерпения увидеться с тобой и сделать все необходимое, чтобы отвратить угрожающую нам опасность. Было уже почти пять часов дня. Приближался вечер, и времени терять было нельзя. Выйдя из дома Холлета, я увидел на улице Бертрана, своего слугу, которого оставил в Германии. Его вид и одежда говорили о том, что он только-только вернулся из долгого и трудного путешествия. Не могу сказать, что совсем не ожидал его увидеть, но в данный момент мои мысли были очень далеки. Ты знаешь, почему я с нетерпением ждал от него новостей. На минуту я забыл о Карвине. В ответ на мои настойчивые вопросы Бертран подал мне увесистый пакет. Не буду сейчас говорить ни о его содержимом, ни о тех мерах, которые мне следовало теперь предпринять. Я быстро просмотрел бумаги, отдал кое-какие распоряжения Бертрану и снова вернулся к мыслям о тебе. Свою лошадь мне пришлось отдать Бертрану, поскольку я дал ему поручение, которое надо было выполнить как можно скорее. Часы пробили десять, а до Меттингена было пять миль. Я должен был идти туда пешком. Это только заставило меня поторопиться.

Пока я шел, я припоминал все обстоятельства, сопутствующие появлению у нас Карвина. Последние события были загадочными и необъяснимыми, они превосходили все, о чем я когда-либо слышал или читал. Эти события совпадали по времени с появлением Карвина. Я не в состоянии объяснить их происхождение и взаимозависимость, но я не считаю их сверхъестественными. Имеет ли ко всему этому отношение Карвин? Некоторые из этих случаев казались благоприятными, но что я должен был думать об угрозах убить тебя, которыми ты была так напугана? Убийство — это ремесло, а ведь в Карвине есть что-то жуткое. Совершенно очевидно, что из наших сердец порой исчезают естественные привязанности, что порой нам доставляет удовольствие причинять зло, что мы становимся невосприимчивыми к чужим страданиям и даже испытываем радость при виде чужих горестей. Что же касается вмешательства дьявольских сил, то мы тысячи раз могли наблюдать проявления сатанинской властности и злобности в самих людях. Чертей не существует, зато существуют себялюбие и коварство.

Теперь все изменилось. Я боялся уже не его тайного оружия. Я боялся, что он сумеет уговорить тебя участвовать в твоей собственной погибели и сделает тебя орудием, с помощью которого лишит тебя же и чести, и свободы.

Как обычно, я шел по тропе, пролегающей по владениям твоего брата. Быстро и бесшумно я шагал вдоль берега реки. Я подошел к ограде, которая отделяла участок Виланда от твоего участка. Углубление в скале находилось как раз под этим местом, и я должен был пройти рядом с ним. Я не мог отделаться от своих подозрений в отношении тебя, эти подозрения были свяаны именно с этим местом, и неудивительно, что я все время помнил о нём.

Я вскочил на ограду, но прежде чем спрыгнуть вниз, огляделся вокруг. Листья, покрытые росой, блестевшие в лунном свете, тишина и покой вселили в меня чувство надежды. Наконец, я спрыгнул с ограды и продолжил свой путь. Наверное, ты уже спишь. Как мне дать тебе знать, что я пришёл и при этом не встревожить тебя? Мне необходимо было немедленно поговорить с тобой. Я не хотел терять ни минуты. Постучать в дверь? Или встать под окнами твоей спальни и позвать тебя?

Я раздумывал над этим, проходя мимо летнего домика. Едва я миновал его, как до моего слуха донесся странный звук. Он был слишком тихим и слишком слабым, чтобы я мог ясно разобрать его. Я остановился и прислушался, вскоре звук повторился, и он был чуть громче прежнего. Это был смех, бесспорно женский. Он был знаком мне. Это смеялась ты.

Услышав этот смех, я сначала растерялся, но моя растерянность исчезла, когда я услышал его в третий раз. Я обернулся назад, чтобы посмотреть на летний домик. Мне не надо было долго раздумывать. Я все понял сразу, в мое сердце проник холод, и его биение замерло в груди.

Должен ли я уйти? Должен ли я остаться? Должен ли убежать подальше, чтобы не слышать этого смеха, такого сладостного для меня прежде, а теперь отвратительного, как уханье филина?

Я не поддался этому стремлению. Мне пришла в голову мысль, что я могу подкрасться поближе и подслушать. У меня не было сомнений в том, что происходит. И все же хотелось быть более уверенным. Кроме того, меня подталкивало к этому чувство гнева. Мною руководило неосознанное, но яростное желание вмешаться в ваш разговор и обрушиться на тебя с обвинениями.