Теперь он смотрел на меня, и все черты его лица трепетали. Его голос звучал глухо и угрожающе. «Ты знаешь, что я был единственным свидетелем твоего разговора с этим негодяем, и все же приходишь сюда и обвиняешь в несправедливости! Ты смеешь смотреть мне в лицо и говорить, что меня обманули! Провидение создало тебя для некой цели. Несомненно, ты будешь жить, чтобы исполнить волю Создателя, если только он не пожалеет о собственном искусном мастерстве и не нашлет на тебя свое возмездие, и не уничтожит раньше, чем тебе было предназначено. Конечно, ни один из людей не может соперничать с тобой.

Однако, я думал, что заглушил в себе гнев. Не мне быть твоим судьей. Мое дело — жалеть и искоренять зло, а не наказывать и наносить оскорбления. Я думал, что я не подвержен бурным страстям. Я почти заставил себя оплакивать твое падение, но оказывается, что я такой же непрочный, как пыль, такой же изменчивый, как вода.

Я могу быть спокойным и предаваться сожалениям лишь когда тебя нет рядом. Живи в этом доме, в этой комнате, сколько захочешь, но прости меня, если я предпочту побыть один в это короткое оставшееся до отъезда время. » С этими словами он повернулся к двери, чтобы уйти.

Бурные переживания этого человека вызвали у меня сочувствие. Я перестала плакать. От горя я не могла ни двигаться, ни говорить. Я сидела, стиснув руки, и молча смотрела, как он уходит. Мне хотелось удержать его, но я была не в состоянии сделать хоть какое-то усилие, пока он не вышел из комнаты. И тогда у меня невольно вырвался умоляющий вопль: «Плейел! Неужели ты ушел? Ушел навсегда?!»

Услышав мой призыв, он тотчас же вернулся. Он увидел меня — обезумевшую, бледную, задыхающуюся, с поникшей головой. Я почувствовала сильную дурноту и лишилась чувств.

Когда я пришла в себя, то обнаружила, что лежу на кровати в дальней комнате, а Плейел и две служанки стоят рядом. Гневное и презрительное выражение исчезли с лица Плейела,

его сменило выражение самого трогательного беспокойства. Как только он увидел, что я пришла в себя, он всплеснул руками и воскликнул: «Слава Богу! Ты ожила! Я почти отчаялся увидеть тебя живой. Боюсь, что я судил предвзято и несправедливо. На меня нашло какое-то непонятное кратковременное помешательство. Умоляю, прости меня, прости мои упреки. Я получу доказательство твоей невиновности ценой своей жизни, настоящей и будущей».

Он снова самым ласковым образом попросил меня успокоиться, а затем ушел, оставив меня на попечение служанок.

ГЛАВА XIII

В моем друге произошла удивительная перемена. Что же смогло поколебать его столь твердую веру в мою вину? Может, во время моего обморока произошло нечто такое, из-за чего он полностью изменил свое мнение? Служанки сказали, что он не выходил из комнаты, где я лежала, что он встревожился, увидев, как необычно долго длится мое беспамятство, и горевал, когда никакими средствами не удалось привести меня в чувство. Может быть, он решил, что я упала в обморок из-за его упреков, и посчитал это доказательством моей искренности?

Пребывая в таком состоянии духа, я мало думала о том, насколько утомилась физически. Я поднялась с постели и попросила, чтобы Плейел пришел поговорить со мной, прежде чем я уеду. Я решила уехать, несмотря на его настойчивые просьбы остаться на ночь в его доме. Он исполнил мою просьбу и пришел. Вся нежность, которую он проявлял по отношению ко мне, теперь исчезла, и он снова впал в состояние холодного безразличия.

Я сказала, что собираюсь вернуться к брату, что я приехала сюда лишь затем, чтобы оправдаться от грязной клеветы, которую он возвел на меня. Моя гордость найдет себе утешение в молчании или в разлуке. Я также не уповаю на время, или на то, что он остынет и будет судить более здраво. Я сознавала свою невиновность, продолжала в некоторой степени ценить его доброе мнение обо мне и никак не могла убедить себя в том, что мои усилия оправдаться перед ним окажутся бесплодными. Должно быть, у него много фактов, свидетельствующих против меня, и они могут казаться правдоподобными, но все они, без сомнения, ложные. Мне хотелось верить в то, что он говорит искренне, что он не возводит на меня обвинений, в которые сам не верит, просто он сам обманут. То, на чем он строил свои обвинения, было ложью, и мне хотелось найти возможность обнаружить эту ложь. Я попросила его быть очень точным и подробно рассказать о том, что он услышал и увидел. При этих моих словах лицо Плейела потемнело. Казалось, он старался побороть гнев. Он попытался было заговорить, но слова замерли у него на устах. Эта борьба длилась несколько минут, но наконец мужество возобладало. И он сказал следующее:

«Я бы охотно положил конец этой сцене: наш разговор будет пустой и ненужной тратой времени. Самый подробный рассказ ничего не прибавит к тому, что ты уже знаешь. Тебе известно, в чем и почему я тебя обвиняю, и все же ты клянешься, что невиновна: к чему мне снова перечислять свои обвинения? Ты все знаешь о Карвине: к чему мне снова изобличать его? Хорошо, поскольку ты об этом просишь, поскольку, по несовершенству человеческих возможностей, я мог неправильно истолковать те факты, свидетелем которых мне довелось быть, я вкратце перескажу тебе все то, что мне известно.

Должен ли я говорить о том, какое впечатление ты поначалу произвела на меня? Мы с тобой расстались, когда были еще детьми, но наши отношения, благодаря переписке, не прерывались и были постоянными. Как жадно я предвкушал встречу с той, которую по её письмам привык считать самой замечательной из женщин, и как во всем сбылись мои ожидания!

Вот, сказал я себе, женщина, у которой мудрецы могут поучиться разуму и в которой художники могут найти идеал красоты. Вот образец единения ума _и красоты, о котором до сих пор писали лишь поэты. Мои глаза следовали за твоим взором, мой взгляд был прикован к твоим устам. Я спрашивал себя, чему обязан твой голос своим очарованием: своей изысканной мелодичности или твоему тонкому красноречию? Я следил за ходом твоих мыслей, отмечал точность твоих выражений, твою тонкую аргументацию, блестящую образность твоей речи. Я был вынужден признать, что ничто в жизни не может сравниться с наслаждением видеть тебя и слушать твои речи. Я размышлял над твоими жизненными принципами и удивлялся тому, насколько они серьезны и безупречны. Я наблюдал тебя в домашней обстановке. Я видел, как ты обращаешься со слугами, со своими домашними, с соседями со всеми остальными. Я видел, с каким уменьем ты исполняешь самые трудные и сложные обязанности, как ты повседневно тренируешь свою память, как твоя неустанная любовь к книгам и к литературе ежедневно заставляет тебя приобретать новые знания. Я сказал себе: если она, в юном возрасте обладающая столь обширными познаниями, будет пополнять свое образование, какою же она станет в зрелые годы?

Тебе неизвестно, как внимательно я следил за тобой. Мне хотелось, чтобы и другие могли иметь перед глазами столь редкий образец совершенства и извлечь из этого выгоды для себя. Я записывал все, что было особенного в твоих словах и поступках. Мне страстно хотелось воспользоваться случаем, который так редко нам предоставляется. Я старался ничего не упустить в твоем портрете — ни самой легкой тени, ни малейшей черточки. Мне оставалось только лишь копировать, мне не нужно было ни преувеличивать, ни преуменьшать для того, чтобы создать совершенный образ. В тебе было такое идеальное сочетание гармонии и грации, в каком ничего нельзя изменить, не испортив его.

В своем стремлении достичь цели я старался не упустить ни единой мелочи. Ничто не казалось мне лишним или ненужным. Даже цвет твоих туфель, узелок на ленте или твоя манера обрывать розу — все заслуживало того, чтобы быть запечатленным в моих записях. Я подробно описал даже убранство твоего стола, за которым ты завтракала, и твоего туалетного столика.

Я знаю, что людей легче склонить к добродетели достойным примером, нежели нравоучениями. Я знаю, что совершенный образец, который мы выдумали сами, принесет нам мало пользы, ибо мы считаем бессмысленным стремиться к тому, чего не в силах достигнуть. Однако тот образ, который я живописал, был не выдуман, он вполне мог стать образцом для подражания, и стремление достичь таких же высот вовсе не казалось неразумным. У меня же был еще и иной интерес. Была женщина, которой я отдал все свои нежные чувства. И был пример, достойный самого тщательного изучения и неустанного подражания. И я призывал свою подругу, если она хочет сохранить мою любовь и уважение, принять за образец твои мысли, твои речи, твои манеры и поступки.

Это занятие доставляло мне несказанное удовольствие, и я погрузился в него с головой, когда между нами возник бес раздора в образе Карвина. Я восхищался его способностями и его знаниями. Мне не казалось удивительным, что и ты восхищаешься ими. Однако, полагаясь на твое всегдашнее здравое суждение, я думал, что это восхищение не перейдет границ скромности и благоразумия. Я был убежден, что странность его поведения и неясные обстоятельства жизни заставят тебя отнестись к нему с осторожностью. Зная твой характер, я ошибочно полагал, что ты менее всего способна переступить эти границы.

При первом своем появлении Карвин произвел на тебя сильное впечатление: ты была просто околдована его внешностью и голосом, в твоем описании Карвина присутствовали страсть и патетика, и я слушал тебя с некоторым удивлением. То, что ты нарисовала его портрет и постоянно думала о нём, было для меня ново и неожиданно. Это говорило о твоей слишком сильной впечатлительности, но поскольку она была подчинена разуму, тут нечего было опасаться.

Между вами состоялось непосредственное знакомство. Я не нуждаюсь в извинениях за ту озабоченность, которую проявлял ради твоего благополучия. Тот, кто наделил меня даром видеть совершенство, заставляет меня его любить. Среди несчастий и опасностей жизни твой образ вдохновлял меня и давал силы. В сравнении с тобой все казалось скучным и недостойным внимания. Твое благополучие следовало обеспечить любой ценой. Ради этого я с радостью отдал бы свою свободу, здоровье и даже жизнь. Разве странно, что я с большой настороженностью следил за настроением и поступками Карвина, что в его присутствии я внимательно прислушивался и приглядывался к тебе, разве странно, что каждое твое слово и каждый взгляд вселял в меня страх, что ты можешь отдать свою судьбу в руки этого человека?

Я был очень осторожен в своих предположениях. Я старался не делать поспешных выводов. Я стремился припомнить все наши беседы, в которых речь шла о любви и браке. Тебе, женщине молодой, красивой и независимой, надлежало руководствоваться в этой области очень твердыми принципами. Твои принципы и были твердыми. Разве их правильность и незыблемость не были доказаны твоим образом действий в случае с этим ловеласом Дэшвудом? Я полагал, что эти принципы помогут тебе избежать опасности и в этот раз. Я и сам воздавал должное несравненным способностям, вкрадчивому обаянию и красноречию этого человека. Он сумел затуманить мне голову, но я никак не мог отделаться от убеждения, будто в его глазах и голосе есть нечто колдовское, что делает его по-настоящему опасным. Я раздумывал о том странном и двойственном впечатлении, которое он производил, — эту странность и двойственность ты первая подметила, — о том насколько непонятен его характер, о том, насколько подозрительна его скрытность, и я решил, что здесь никакая опасность тебе не угрожает. Я принял желаемое за действительное. Я приписывал твою манеру поведения с ним некоему кредо, о котором я до сих пор ничего не знал, но который согласовывался с остальными твоими принципами.

Я недолго оставался в этом заблуждении. Ты можешь вспомнить, как однажды вечером я пришел в твой дом немного раньше, чем обычно, чтобы остаться там переночевать. Когда я подходил к дому, то увидел свет в твоей комнате. От Юлит я узнал, что ты занята писанием. Как твой родственник и друг я считал себя вправе не соблюдать церемоний. Ты сидела у себя в спальне, но твое занятие было не таким, чтобы его нельзя было нарушить, да и время было еще не позднее. Мною овладел дух озорства. Я на цыпочках вошел к тебе в комнату. Ты не услышала меня, и я потихоньку подкрался к тебе и заглянул через плечо.

Я зашел слишком далеко и уже не мог отступить. Как же нам следует остерегаться даже самых первых признаков соблазна! Я знал, что преступно подглядывать в то, что ты пишешь, но полагал, что тебе, по твоему характеру, нечего скрывать. Ты написала куда больше, чем было позволено прочитать твоим друзьям. Я бросил всего один взгляд, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я никогда бы не сделал этого предумышленно. Случись малейшая помеха, и я бы отступил, но тут мой взгляд почти невольно упал на исписанный лист. Я успел прочитать только отдельные части предложений, но я понял многое, потому что ты писала стенографией. Я наткнулся на слова «летний домик», «полночь» и разобрал предложение, в котором речь шла о том, стоит ли назначать «следующую встречу» и чего следует от нее ожидать. Все это произошло буквально в одну минуту. Я тут же отвернулся и прикоснулся к твоему плечу, чтобы дать знать о моём присутствии.

Я мог бы извиниться за свое непрошенное вторжение и все тебе объяснить, но ты слишком разволновалась. Ты поспешила убрать свои записи с глаз долой, и тебя, по-видимому, очень беспокоило, успел ли я прочесть что-нибудь, а потому тебе было не до вопросов. Меня очень удивило твое беспокойство, но я не стал допытываться до его причины. Лишь уйдя к себе, я снова задумался над тем, что же произошло.

О какой такой встрече или о каком разговоре ты писала? Я вновь с удивлением вспомнил твое исчезновение накануне вечером, то, как я нашел тебя возле летнего домика на скале, то, как ты не ответила ни на мой первый оклик, ни на второй, твои уклончивые ответы и твое явное замешательство, когда, наконец, ты поднялась наверх. Имело ли это отношение к твоим записям? Когда речь заходила об этом происшествии, тебя обычно охватывала робость и застенчивость. Более того, мне представилось, что в последний раз, когда мы заговорили об этом случае в присутствии Карвина, он переменился в лице. Может быть, у тебя была назначена встреча с ним?