Я перестала так сильно винить Плейела. Искренность его гнева, глубину его отчаяния я вспоминала с некоторым чувством благодарности. И все-таки, разве он не судил предвзято? Разве мысль о том, что кто-то может подделать мой голос, была такой уж невероятной? Такие случаи вполне обычны. Подлость Карвина была вполне достойна такой грязной проделки, и все же Плейел был убежден в моей виновности.

Но как можно разоблачить эту ошибку? Что я могу противопоставить его обвинению, кроме слов? Перевесят ли они свидетельство его собственных органов чувств? У меня нет никакого свидетеля, который подтвердил бы, что я в это время находилась совсем в другом месте. Истинные события этой ночи походили на чудеса. Немногие из тех, кому рассказали бы такое, слепо поверили бы услышанному. Плейел ко всему относился в высшей степени скептически. И я не могла притянуть Карвина к суду, чтобы он подтвердил мою невиновность и осудил сам себя.

Мой брат видел мое горе и разделял его. Однако, он не знал его полной меры. Он не знал, что существует много причин, которые побуждают меня восстановить доброе мнение Плейела обо мне. Брат старался утешить меня. Он говорил, что какое-нибудь новое событие поможет распутать этот клубок. Он не сомневался в том, какое впечатление произведёт моё красноречие, если я воспользуюсь им как следует. Почему бы не попробовать поговорить с Плейелом и не постараться выяснить в разговоре какую-нибудь маленькую деталь, которая разрушит все остальные его доводы?

Я с радостью ухватилась за эту идею, но мой пыл охладили новые соображения. К лицу ли было мне, ни в чем невиновной и ничем не запятнанной, являться к Плейелу незванной, и отдавать ему на суд свою судьбу? «Если ты решишься на эту встречу, — продолжал Виланд, — то тебе следует поторопиться, потому что Плейел сообщил мне о своем намерении отправиться сегодня вечером или завтра утром в долгое путешествие. »

Никакое другое известие не могло быть более неожиданным и более неприятным. До этого я сидела на диване у окна, но тут вскочила на ноги и воскликнула: «Боже мой! Что ты такое говоришь? Путешествие? Куда? Зачем?»

«Я не знаю, куда он собрался. Полагаю, это было внезапное решение. До сегодняшнего утра я ничего о нем не слышал. Он обещал написать мне, как только устроится. »

Мне не нужно было ничего больше знать ни о причинах, ни о последствиях этого путешествия. Все надежды Плейела на счастье были разрушены, благодаря тем открытиям, которые он сделал прошлой ночью. То, что я отдаю предпочтение другому, и то, что я больше не достойна его любви, обнаружилось в одно время, в одном месте. Его скорый отъезд, отъезд по таким причинам, был прелюдией к окончательному разрыву.

На то, что Плейел покинет меня навеки, потому что я якобы была слепа к его совершенствам и предпочла его любви грязь и позор, в то время как мое сердце было обителью чистоты и билось только ради него, — на такую судьбу я никоим образом не могла согласиться, покуда была способна распоряжаться своей жизнью.

Я вспомнила, что это зло можно предотвратить, что еще в моей власти отсрочить это роковое путешествие, или же дать повод отложить его на потом. Не было никаких препятствий, которые помешали бы мне пойти к Плейелу; я только боялась, чтобы наш разговор не отложился надолго. Мой брат разделял мое нетерпение и с готовностью согласился предоставить мне фаэтон и дать в помощь своего слугу. Я собиралась прямо немедленно отправиться на ферму Плейела, где он обычно проводил в делах целый день.

ГЛАВА XII

Мой путь пролегал через весь город. Едва я въехала туда, как почувствовала общую слабость. Все предметы утратили четкие очертания и поплыли перед глазами. Я с трудом удержалась от того, чтобы не сползти на пол экипажа. Я приказала отнести себя в дом миссис Бэйнтон, надеясь, что недолгий отдых придаст мне сил и освежит. Однако тревожные мысли не дали мне долго отдыхать. Около полудня, почувствовав себя немного лучше, я снова пустилась в путь.

Мои размышления сводились к следующему. Если говорить о той цели, которую я себе наметила, то успех представлялся мне весьма сомнительным. В какой-то степени он зависел от тех фактов и обстоятельств, которые мне поведает Плейел. Когда я вспоминала о том, в чем он меня обвиняет, я сгорала от возмущения. Сможет ли помочь истина и сознание невиновности восторжествовать над его обвинениями? Удастся ли мне отвести от себя эти ужасные упреки?

Какая печальная перемена произошла во всём, и всего за несколько часов! Пропасть, отделяющая человека от насекомого, не шире, чем пропасть, отделяющая порядочную женщину от падшей. И вчера, и сегодня я была все та же. Существует уровень порока, до которого я никогда не опущусь; однако, в представлении другого человека, моего старого и близкого друга, постоянного свидетеля моих поступков, человека, знакомого с моим образом мыслей, я перестала быть прежней. В его глазах моя чистота оказалась запятнанной. Для него я была соучастницей убийцы и возлюбленной грабителя.

Для такого суждения у него были какие-то свои основания, но какие же разумные доказательства требовались для того, чтобы подобное суждение вообще возникло?! Если оно не связано с голосом, который он мог услышать, то его мнение просто бездоказательно. Но я могла бы предположить такое, будь я судьёй, а Плейел — преступником. Ведь то, что мой голос был подделан, являлось наиболее вероятным объяснением всего происшедшего. Увы! Кларе Виланд предстояла судьба попасть в руки предубежденного и неумолимого судьи.

Но каковы же, о злодей, твои замыслы? Твой первоначальный план не удался, но ты не оставишь свою жертву в покое. Все, что тебе осталось, — погубить мою репутацию, и мой ангел-хранитель допустил это. Нет никакой возможности избавить Плейела от заблуждения, но если даже мне и удастся, нельзя предполагать, что Карвин прекратит свои злобные уловки: его злоумие придумает тысячи способов достигнуть своей цели.

Почему ты так ополчился против меня? Я могла только молить Господа помочь мне избежать твоей мести! Когда я думала о том, какими способностями наградила тебя природа, о том, какими знаниями ты обладаешь, о том, что твоё тело представляет собой сплав стальных нервов и железных мускулов, что твоими поступками управляет одаренный ум, способный вместить в себя бесконечные познания, я понимала, что обречена. Какое препятствие смогло бы остудить твой пыл или заставить тебя отступить? То, что я до сих пор еще жива, только подтверждало опасность твоих замыслов, ибо остановить тебя могло лишь вмешательство небесных сил.

Предаваясь таким раздумьям, я к концу дня подъехала к дому Плейела. Месяц назад я проделала тот же путь, но насколько же мои тогдашние чувства отличались от тех, что я испытывала теперь! Теперь я искала встречи с человеком, который считал меня самой развращенной женщиной на свете. Я должна защищать свою невиновность, опровергать самые точные и недвусмысленные обвинения, какие только можно придумать. Чем ближе был решающий момент, тем больше я теряла уверенность. Когда экипаж остановился у дверей дома Плейела, силы изменили мне, и я упала в объятия старой служанки Плейела. У меня не хватило мужества спросить, дома ли ее хозяин. Меня терзал страх, что он уже уехал. Но этот страх исчез, когда она спросила, не позвать ли молодого хозяина, который только что прошел в свою спальню. Меня это несколько подбодрило, и я решила немедленно пройти к нему.

Я находилась в таком смятении, что даже не постучала в дверь, а вошла в комнату без всякого предупреждения. Такая внезапность с моей стороны была совершенно непроизвольной. Занятая своими мыслями о важности момента, я не могла терять времени на соблюдение формальностей. Я увидела, что Плейел стоит спиной к входу. Перед ним помещался маленький сундучок с поднятой крышкой, в который он, как мне показалось, складывал свои вещи. В ту минуту, как я вошла, он рассматривал какую-то вещь, которую держал в руке.

Мне стало ясно все, что здесь происходило. Я не сомневалась, что изображение, которое он держал в руке и на которое смотрел так пристально, было моим портретом. Эти приготовления к путешествию, причиной которого явилась я, безнадежность моего визита и безуспешность дела, которое я затеяла, всколыхнули все мои чувства, и я разразилась потоком слез.

Поражённый звуком моих рыданий, Плейел уронил крышку сундучка и обернулся. Серьезное и печальное выражение его лица сменилось крайним изумлением. Увидев, что я не в силах держаться на ногах, он молча подошел ко мне и поддержал рукой. Его доброта вызвала у меня новый приступ рыданий. Я не привыкла находить утешение в слезах, но это было так приятно! В глазах моего друга больше не было гневного выражения. В них было удивление и сожаление. В том, что они выражали, нетрудно было разобраться. Мой приход и эти слезы говорили о моем раскаянии. Несчастная, которую он заклеймил как неисправимую и закоренелую грешницу, теперь мучилась угрызениями совести и пришла для того, чтобы признать свою вину.

Такой взгляд на вещи никак не мог меня утешить. Я только лишний раз убедилась в трудности задачи, которую взяла на себя. Мы оба молчали. Сил и желания говорить у меня было меньше, чем когда-либо. Я высвободилась из его объятий и бросилась на диван. Плейел сел рядом со мной и, казалось, с нетерпением и беспокойством ждал начала разговора. Что я могла ему сказать? Если даже на ум и приходили какие-то мысли, слезы мешали мне говорить.

Несколько раз он пытался заговорить, но, должно быть, его удерживало чувство неуверенности относительно истинного характера происходящего. Наконец, Плейел заговорил прерывающимся голосом:

«Друг мой! Боже, как бы мне хотелось, чтобы я мог называть тебя этим именем! Образ, который я так любил, существовал лишь в моем воображении. Но хотя у меня нет надежды узреть его наяву, ты не можешь не сознавать полностью всего ужаса той бездны, в которую готова броситься. Какое сердце сможет навеки освободиться от повелений совести и добрых устремлений? Я считал тебя самой совершенной и умной среди всех женщин. На мой взгляд, любое твое слово, любое твое высказывание были в высшей степени верными, почти гениальными. Обман не может длиться вечно. Твое образование не могло пройти бесследно. Могучий ум нельзя полностью развратить, и не могла же ты только притворяться умной и благоразумной, не будучи таковой на самом деле. Я слишком поспешил обвинить тебя. Я не перестану надеяться до моего последнего вздоха. Я задушу в себе любое подозрение которое будет говорить мне, что твое сердце безнадежно испорчено.

Ты пришла, чтобы вновь возродить меня для счастья, чтобы сказать мне, что ты сорвала с себя маску порока и не чувствуешь ничего, кроме отвращения, к той роли, которую играла до сих пор».

При этих словах мое самообладание окончательно изменило мне. На мгновение я забыла о тех порочащих фактах, которыми располагал Плейел, о его добрых увещеваниях и о горе, звучавшем в его словах. Я преисполнилась гневом и ужасом от столь грязных обвинений; я откинулась назад и бросила на него презрительный и гневный взгляд. Мои чувства нашли выход в следующих словах:

«Какое безумие привело меня сюда?! Почему я должна выносить эти ужасные оскорбления? Все мои преступления существуют только в твоем больном воображении: ты вступил в союз с мерзавцем, который посягает на мою жизнь, ты дал зарок лишить меня покоя и погубить мою репутацию. Позор мне за то, что я выслушиваю такую грязную клевету!»

Плейел выслушал эти слова, не проявив никаких признаков возмущения. Его лицо приняло свое прежнее угрюмое выражение, но он даже не взглянул на меня. Мною вновь овладел гнев, и слезы снова брызнули у меня из глаз. «О! — воскликнула я голосом, прерывающимся от рыданий, — что у меня за жизнь! Я вынуждена выслушивать лживые обвинения от человека, который верит в них потому, что у него есть доказательства, пусть ошибочные, но правдоподобные, доказательства. Я пришла сюда не для того, чтобы сознаваться, а для того, чтобы оправдаться. Я знаю источник, из которого ты черпаешь свою уверенность. Виланд рассказал мне, на чем ты строишь свои обвинения. Ты уверен в их истинности. Вся моя жизнь, о которой можно судить по моим разговорам и письмам, — она у всех на виду, я ничего ни от кого не скрываю; все, что я говорю или пишу, всегда свидетельствовало о моем благоразумии, но ты этого свидетельства не принимаешь. Ты заклеймил меня как грязную распутницу, ты поставил меня в один ряд с закоренелыми отвратительными грешницами.

А где доказательства этих грязных и немыслимых обвинений? Ты подслушал какой-то ночной разговор. До твоих ушей долетел звук голосов, в одном из которых, как тебе показалось, ты узнал мой голос, а в другом — голос этого мерзавца. Неважно, было ли в этих голосах случайное или предумышленное сходство, важны были слова, которые они произносили. Это были слова, которым противоречит вся моя жизнь, они указывали на душу, погрязшую в пороках, на душу, которая вступила в союз с душой грабителя и убийцы. И ты не подумал о том, что тебя могли обмануть, что, возможно, мой голос был подделан нарочно.

И ты уже был готов осудить меня. Вместо того, чтобы тут же выяснить, кто эти обманщики, вместо того, чтобы пойти и посмотреть на них, ты остался стоять в стороне или убежал. Если всё так и было, то моя невиновность не нуждается в доказательствах. А то, что все так и было, доказывает твое мнение обо мне. И все-таки, от Плейела следовало ожидать совсем другого. От него следовало ожидать, что он не будет спешить обвинять меня в самых черных преступлениях, что он не станет мешать мое имя с грязью, не станет на основе сомнительных и шатких подозрений губить мою жизнь. » Душившие меня рыдания не дали мне продолжать.

На какое-то мгновение мне показалось, что мои слова оказали воздействие на Плейела. Он с сомнением взглянул на меня, но потом это выражение снова сменилось глубокой печалью. Словно в задумчивости, он опустил глаза и произнес:

«Через два часа я уеду. Увезу ли я с собой свое горе? Или же оно станет в десять раз сильнее? Кто эта женщина, которая сейчас сидит передо мной? Неужели с каждой минутой я всё больше буду убеждаться в ее беспримерной испорченности? Я уже считаю ее самой распутной и отвратительной из всех женщин. Ее приход и ее слезы вселили в меня искру надежды, но эта искра погасла».