Вот такие мысли не давали мне спать всю ночь. Я припомнила все разговоры, в которых Карвин принимал участие. Я старалась сделать правильные выводы из его слов и поступков, сравнивая их с тем, как он вёл себя раньше. Я раздумывала о том, что он сказал по поводу того разговора двух преступников в чулане. Тогда он ничего нового мне не сказал. Я даже была разочарована тем, что мой рассказ его не слишком удивил. Он никогда прямо не высказывал своего мнения о природе происхождения этих голосов и не говорил, считает ли он их реальными или воображаемыми. Он не предлагал никаких мер для того, чтобы предостеречься от опасности или как-то помешать ей.

Но какие меры надо предпринимать? Исчезла ли грозящая мне опасность? Разве мне сейчас нечего бояться? Я была одинока и беззащитна. Я не могла предугадать намерений этого человека и распоряжаться его действиями. Какая у меня была уверенность в том, что он снова не захочет исполнить задуманное и не вернется обратно?

При этой мысли меня снова охватил страх Как же я жалела о том, что я совсем одна, и как жадно я ждала, чтобы наступило утро! Но я ничего не могла поделать. Сначала я хотела позвать служанку, чтобы она спала в моей комнате, но потом поняла, что толку от нее будет мало. Затем я решила убежать к брату, но меня удержала мысль о том, что время очень позднее, что мой приход причинит огромное беспокойство, что мне придется давать объяснения, что по дороге меня могут ожидать новые опасности. Я также начала думать, что Карвин вряд ли вернется. Он сам отказался от выполнения своего замысла и ушел без колебаний.

Конечно, сказала я себе, существует некая всемогущая сила, способная изменить планы такого человека, как Карвин. Божественная сила, которая защитила меня от него, позаботится обо мне и в будущем. А моя трусость заслуживает только того, чтобы мои страхи оправдались.

Едва я подумала об этом, как услышала шум шагов. Кто-то шел по площадке, находившейся перед входом в дом. Моя самоуверенность тут же испарилась. Это Карвин, подумала я; он пожалел о том, что ушел, и решил вернуться. Мысль о том,

что он мог вернуться за тем, чтобы охранять меня, не пришла мне в голову. Передо мной вновь встали сцены насилия и убийства, и меня охватил ужас, который почти совсем лишил меня способности предпринять меры к защите.

Только благодаря какому-то импульсу, который я едва могла осознать, я заперла дверь комнаты на замок и закрыла на засов. После этого я упала на стул, потому что дрожала так, что не в силах была удержаться на ногах. Кроме того, я вся настолько обратилась в слух, что жизнь во мне почти замерла.

Дверь внизу скрипнула. Похоже, ее не закрыли снова, а оставили открытой. Внизу раздались шаги; кто-то прошёл по коридору и стал подниматься по лестнице. Как я проклинала свою глупость! Почему я не пошла и не закрыла входную дверь, когда Карвин ушел? Может быть, он из-за этого решит, что мой ангел-хранитель покинул меня, и это укрепит его в его злодейских замыслах?

С каждым его шагом отчаяние все сильней охватывало меня. Во всяком случае, надо было как-то себя обезопасить. Как же плохо я представляла себе, что мне следует делать в таком затруднительном положении! Вы подумаете, что осторожность и отчаяние заставили бы вас поступить точно так же, что мне и следовало без колебаний прибегнуть к тем средствам защиты, которые были в моем распоряжении. На моём столе лежал раскрытый перочинный нож. Я вспомнила о нем и схватила его. Вряд ли вы спросите, зачем я это сделала. Вы сразу же поймете, что это была моя последняя надежда, и если бы ничто другое не помогло, я бы вонзила этот нож насильнику в сердце.

Я утратила всякую веру в неизменность человеческих намерений. Вот как я решила поступить. Никакая трусость не внушала мне большего отвращения, чем та, которая заставляет женщину убить не своего оскорбителя ещё до того, как он нанесет оскорбление, а себя — если нет другого пути к спасению. И все же этот нож казался мне лишь средством, при помощи которого я смогу обмануть противника и не дам ему себя погубить. Раздумывать у меня не было времени, и в эту страшную минуту я смогла вспомнить только об этом средстве защиты.

Теперь шаги раздавались уже на втором этаже. С каждым шагом развязка становилась все ближе. Меня несколько утешало сознание того, что между мной и моим врагом находится запертая дверь. Я взглянула в окно. Это был еще один выход из положения. Если Карвину удастся сломать дверь, я выскочу в окно. Окно находилось высоко, а площадка внизу была вымощена кирпичом, и я бы, конечно, разбилась, но в тот момент я об этом не думала.

Около моей двери шаги затихли. Наверное, он прислушивается, не успокоилась ли я и не заснула ли. Может быть, он надеялся напасть на меня внезапно? Если это так, зачем ему было так шуметь? Вскоре у двери снова раздались шаги. Кто-то дотронулся до замка, и задвижка отошла. Неужели он вообразил, что я не задвинула засов? На дверь слегка нажали: если бы не засов, ее легко было бы открыть.

Я метнулась к окну. Надо сказать, что Карвин был очень крепким мужчиной. Он обладал огромной физической силой. Для того, чтобы сломать дверь, ему многого не потребовалось бы. Пойдет ли он на это? Скорее всего, да. Но в ту минуту, когда он сломает дверь и ворвется в комнату, я выпрыгну из окна. Я посмотрела на дверь, ожидая, что он повторит свою попытку. Но все было тихо. Человек за дверью не двигался.

Внезапно мне стало ясно: Карвин мог подумать, что я убежала. То, что я могла остаться, ему и в голову не пришло. В том, что я убежала, его могла убедить нижняя незапертая дверь и моя запертая спальня. Разве не будет умнее оставить его в этом заблуждении? Если я буду хранить молчание, то он, приняв во внимание остальные обстоятельства, убедится в том, что меня нет, и уйдет. Эта мысль казалась мне всё более вероятной. Уверенность моя возросла, когда я услышала удаляющиеся шаги. Кровь снова прилила к моему сердцу, во мне начало зарождаться чувство торжества, но ему не суждено было долго жить: вместо того, чтобы спуститься вниз по лестнице, мой посетитель направился к комнате, расположенной напротив, открыл дверь, и войдя в комнату, захлопнул за собой дверь с такой силой, что стены задрожали.

Что я могла об этом подумать? Зачем он пошел туда? Была ли та ярость, с которой он захлопнул дверь, свидетельством его досады?

Обычно в этой комнате спал Плейел. Знал ли Карвин о том, что сегодня его там нет? Можно ли подозревать его в таком мерзком преступлении, как воровство? Если даже и так, то помешать ему было не в моих силах. Мне нужно было воспользоваться первой же возможностью, чтобы убежать, но если мой враг думает, что я уже убежала, лучшего убежища, чем то место, где я находилась, не найти. И разве мне удастся уйти бесшумно, так, чтобы он не побежал вслед за мной?

Теряясь в догадках относительно того, зачем Карвин пошел в комнату Плейела, я ждала, что он вот-вот выйдет оттуда. Однако все было тихо. Я долго напрягала слух, ожидая, что дверь снова откроется. Другого пути, кроме как в комнату служанки, там не было. Неужели он хочет напасть на нее?

Меня начали терзать новые страхи. Но какая бы беда ни грозила ей, я была не в силах ее предотвратить. Спастись от ужасов этой ночи я могла, только сидя тихо и не подавая признаков жизни. Каких только зароков я себе не давала, я даже клялась не переступать порога этого дома, если мне только удастся дожить до рассвета! Время шло, но Карвин из комнаты не выходил. Я снова и снова задавала себе вопрос, что же он там делает? Мог ли он уйти незамеченным? Я понимала, что сделать это было очень трудно, но всё же с беспокойством выглянула из окна, словно надеясь понять, куда он делся.

Тут же мое внимание привлекла человеческая фигура, стоявшая на краю берега реки. Думайте, что хотите, но я разглядела очень ясно фигуру Карвина. Может быть, моя надежда сделала меня прозорливой. В моей комнате было темно, поэтому Карвин никак не мог увидеть меня, и все-таки я едва успела разглядеть его: он повернулся и стал спускаться по крутому берегу, в том месте, где сойти было легче.

Значит, моя догадка была правильной. Карвин тихонько открыл дверь, спустился по лестнице и вышел из дома. То, что я не услышала его шагов, было едва ли не менее невероятным, чем то, что мои глаза обманули меня. Но что же мне теперь предпринять? Наконец-то мой дом освободился от его ненавистного присутствия. Вернуться он может только одним путем. Не лучше ли пойти и запереть входную дверь внизу? А может быть, он вышел через кухню? Тогда он должен был пройти через комнату Юдит. Все двери там для большей безопасности запирались на замки и засовы, как того требовало мое уединенное житье.

Необходимость пойти и запереть входную дверь была настолько очевидной, что я сумела преодолеть свой страх. Однако я отперла дверь комнаты и спустилась вниз по лестнице с величайшей предосторожностью, словно Карвин все еще находился в комнате Плейела. Входная дверь была отперта. Я дрожащими руками поспешно заперла ее и задвинула все засовы. Потом быстро прошла через маленькую гостиную, уже с меньшими предосторожностями, и удивилась, увидев, что дверь кухни заперта. Я снова решила, что Карвин все-таки ушел через входную дверь внизу.

На сердце у меня полегчало. Я вернулась в свою комнату, дверь которой требовалось как следует запереть. Об отдыхе нечего было и думать. Луна почти зашла, наступал рассвет. Об его приближении говорили обычные признаки. Я думала о событиях этой ночи и приняла решение с этих пор жить у брата. Я не знала, стоит ли говорить ему о том, что произошло, но ради собственной безопасности мне следовало покинуть этот дом.

Как только я немного привела в порядок мысли, я сразу вспомнила о Плейеле. Я опять перебрала все возможные причины его отсутствия. Мои мысли настроились на меланхолический лад. С необъяснимым упрямством я твердила себе, что он умер. Я представляла себе, как он борется с волнами, как в последний раз выныривает на поверхность. Я видела ночного путника, наткнувшегося на его тело, выброшенное на берег приливом. Эти ужасные картины довели меня до слез.

Я не пыталась сдерживать их. Они принесли мне облегчение, которого я не ожидала. Чем сильней они текли, тем больше я успокаивалась, и мое волнение стало утихать.

Возможно, что после этого потока слёз мною овладел бы столь желанный сон, не возникни у меня новый повод для тревоги.

ГЛАВА XI

От оцепенения меня пробудили звуки, несомненно доносившиеся из соседней комнаты. Возможно ли, что я ошиблась, и человек на берегу был не Карвин? Или же он каким-то неведомым способом опять проник в дом? Дверь противоположной комнаты открылась, послышались шаги, и кто-то постучал в мою дверь.

Такой неожиданный поворот событий лишил меня последних остатков разума, и я, уставившись на дверь, невольно воскликнула: «Кто там?» Ответ последовал немедленно. К моему невыразимому удивлению, это был голос Плейела.

«Это я. Ты уже встала? Если ещё нет, то поторопись. Я буду ждать тебя внизу. » Сказав это, он отошел от двери.

Могла ли я поверить своим ушам? Если я сейчас слышала голос Плейела, то это он был ночью в противоположной комнате. Именно он, кого мое воображение рисовало погибшим ужасной смертью; именно он, к чьим шагам я прислушивалась с таким страхом! Что же такое представляет собой человек, если ему дано так мало знать?! Если его сердце разрывается от ужаса, а все тело пронизывает страх, хотя от опасности его отгораживают непроницаемые стены! Где же пределы человеческой глупости? Тот, кто предупредил меня о присутствии врага, не захотел сообщить о том, что спасло бы меня от стольких мучительных страхов.

Все-таки, кто же мог предвидеть, что Плейел вернется так поздно?

В его голосе звучали тоска и тревога. Зачем я понадобилась ему в столь ранний час? И почему он так поспешно ушел? Скорее всего он принес с собой новые загадочные и неприятные известия.

Нетерпение не позволяло долго размышлять об этом; я поспешила вниз. И увидела Плейела: он стоял у окна, его глаза были опущены, словно он раздумывал о чем-то, руки были скрещены на груди. Его лицо выражало печаль; кроме того, он выглядел бледным и усталым. В последний раз, когда я его видела, он казался совсем иным. Я была потрясена переменой. Первым моим побуждением было спросить, что случилось. Но я подавила этот порыв, смутившись при мысли, что он был рожден моей любовью к нему. Плейел поднял глаза и пристально посмотрел на меня. Я увидела в его глазах невыразимое страдание. Никогда раньше мне не приходилось видеть Плейела таким. Никогда, никогда прежде я не видела лица, на котором так ясно было написано горе. Казалось, он силился заговорить, но его усилия были тщетными: он покачал головой и отвернулся.

Мое нетерпение не позволило мне дольше молчать. «Ради Бога, — сказала я, — в чем дело, друг мой?»

Услышав мой голос, он снова пристально посмотрел на меня. На какое-то мгновение его взгляд выразил совсем иное чувство, нежели горе. Его слова были полны ярости:

«Дело! О, презренная! Созданная так безупречно, словно природа потратила на тебя все свои силы! Наделенная такими удивительными и такими ужасными чарами! Как же низко ты пала! С каких высот! Какое неслыханное бесчестие!»

От волнения его голос снова прервался. И вновь на его лице появилось выражение горя и печали. Он продолжал говорить голосом, прерывающимся от рыданий:

«Но почему я должен упрекать тебя? Разве я могу вернуть тебе то, чего ты лишилась? Разве я могу стереть это проклятое пятно? Вырвать тебя из когтей этого дьявола? Я бы так и сделал. Но к чему приведут мои усилия? У меня нет оружия, которым можно бороться с такой законченной, с такой чудовищной развращенностью!

Будь у меня более слабые доказательства, они бы вызвали только негодование и презрение. На того несчастного, который посмел бы оскорбить тебя подозрением в бесчестии, никто даже бы и не рассердился; к этому его не могла бы побудить ни ненависть, ни зависть: такое мог бы выдумать только сумасшедший. Пусть только мои глаза, мои уши будут свидетелями твоего позора! Пусть никто другой об этом не узнает.