Чтение должно было начаться в четыре часа. Я считала оставшиеся минуты; их бег был одновременно и слишком быстрым, и слишком медленным. Я испытывала мучительное чувство, я не могла ничего есть, не могла ничем заниматься, не могла насладиться даже минутным отдыхом. Когда настало время, я поспешила к дому брата.

Плейела там не было. Он еще не приходил. Обычно он был очень пунктуален. Он проявил горячее желание участвовать в этом чтении. Он должен был читать вместе с моим братом, а он всегда с большим рвением исполнял подобные роли. Дикция Плейела была скорее звучной, нежели мелодичной, и поэтому она больше подходила к неистовой страстности этой трагедии, чем ласкающие слух интонации Виланда.

Что могло его задержать? Может быть он медлит придти по забывчивости? Но это было невероятно. Никогда память его не подводила, даже и в менее важных случаях. Также невероятно, чтобы эта затея потеряла для него интерес, и он не пришел потому, что вечер не сулил ему никакой радости. Но почему мы думаем, что он должен придти минута в минуту?

Прошло полчаса, но Плейел не появлялся. Может быть, он перепутал назначенное время? Может быть, он решил,

что чтение назначено не на сегодня, а на завтра? Но нет, все обстоятельства указывали на то, что такое недоразумение не могло произойти, так как он сам выбрал и день, и час. Сегодня у него не было других дел, а вот завтра ему необходимо было заняться одним делом, которое заняло бы у него все его время: стало быть, его задержка вызвана каким-то чрезвычайным и непредвиденным обстоятельством. Наши предположения были полны беспокойства и тревоги, но все они были тщетны. Вдруг причиной его задержки была болезнь или смерть?

Мучаясь этой неизвестностью, мы сидели и смотрели друг на друга да на тропинку, которая вела к нам от дороги. Каждый всадник, проезжавший мимо, казался нам Плейелом. Час проходил за часом, и солнце, постепенно уходившее за горизонт, наконец зашло. Мои друзья довольно терпеливо отнеслись к отсутствию Плейела. Они сказали, что следует отложить чтение до завтра, и возможно, любопытство и нетерпение вынудят их обойтись без него. Нет никакого сомнения в том, что какая-нибудь вполне безобидная причина помешала ему придти сюда, и они были уверены, что утром они получат от него удовлетворительное объяснение.

Нетрудно догадаться, что это разочарование подействовало на меня совсем по-иному. Я отвернулась, чтобы скрыть слезы. Я поспешила в свой одинокий дом, дабы там излить свою досаду без удержу и стеснения. Мое сердце было готово разорваться от горя и гнева. Однако мои злые, но несправедливые упреки были направлены не только против Плейела. Я также проклинала и свою собственную глупость. Вот так рухнул мой веселый карточный домик! Вот так растаяли в воздухе мои золотые мечты!

Как глупо было думать, что Плейел любит меня! Если бы он любил, разве он не преодолел бы любое препятствие, мешавшее ему придти? Слепой безумец! Ты играешь своей судьбой. Ты глупо и с пренебрежением отказываешься от счастья, которое тебя ожидает. Хорошо же, с этого часа я буду верить только самой себе.

Первые мучительные приступы разочарования мешали мне быть разумной и справедливой. Все основания думать, что Плейел влюблён в меня, выветрились у меня из головы. Мне казалось, будто меня обманули.

Я придумала какой-то благовидный предлог, чтобы уйти, и вернулась домой гораздо раньше, чем намеревалась. Я рано отправилась в свою спальню, вовсе не желая ложиться спать. Я уселась у окна и предалась своим мыслям. Злые и неприятные чувства, владевшие мной, потихоньку оставили меня. Я была удручена, но причиной тому были мысли о моем недавнем поведении. Конечно же, надо возненавидеть эту страсть, которая затмевает наш разум и заставляет нас быть несправедливыми. Какое право я имела ожидать, что он придет? Разве всем своим поведением я не показывала, что мне безразлична его судьба и что мне будто бы нравится другой? Возможно, он не пришел именно потому, что любил меня, и его отсутствие служило доказательством этой любви. Он не пришел, потому что моя холодность или неприязнь привели бы его в еще большее отчаяние. Зачем своим притворством и молчанием я продлевала минуты его и своего несчастья? Почему бы мне не быть с ним откровенной и не открыть ему всю правду?

Вряд ли вы поверите мне, но под воздействием этой мысли я встала, чтобы приказать служанке зажечь лампу и тут же написать Плейелу письмо с признанием в любви. В следующую минуту я поняла опрометчивость такого шага и подивилась тому, как мне могла придти в голову этакая мысль. С предельной ясностью я увидела, что подобное признание самым глупым и непростительным образом нанесло бы урон моему женскому достоинству и было бы недостойно того чувства, которое жило во мне.

Я вернулась на свое место к своим раздумьям. Я вновь принялась гадать, почему Плейел не пришел. Как много разных причин, которые могли бы стать непреодолимыми препятствиями на его пути! Когда я была еще ребенком, одна забава, в которой Плейел и его сестра должны были принять участие, расстроилась подобным же образом из-за того, что он не пришел. В тот раз он упал из лодки в реку и чуть было не утонул. Сегодня он во второй раз точно так же разочаровал нас своим отсутствием. Не могло ли произойти с ним то же самое? Не намеревался ли он перебраться на тот берег сегодня утром, чтобы сделать необходимые покупки в Джерси? Он договорился, что вернётся домой пообедать, но возможно, с ним случилась какая-нибудь беда. По своему опыту я знала, что каноэ очень ненадежны, а Плейел плавал только на каноэ; у меня же была наследственная боязнь воды. Моя догадка могла быть вполне правдоподобной, но ужас, который начал мной овладевать при мысли о такой возможности, отступил, как только я подумала о том, что если бы это несчастье произошло, моего брата тут же известили бы об этом. Но первым известием о судьбе Плейела могло стать и его мертвое тело, выброшенное приливом на берег через много дней.

Вот так я мучилась противоречивыми догадками, вот так меня терзали призраки, созданные моим воображением. Я не всегда была такой. Я не могу сказать, когда именно мной овладело это безумие — возможно, одновременно с зарождением моей роковой страсти, которую я никогда не была склонна восхвалять, которая единственная лишала меня покоя. Она была источником множества горестей, и кроме нее, не требовалось никаких других зол для того, чтобы лишить меня радостей жизни и преждевременно свести меня в могилу.

Мои размышления естественным путем навели меня на мысль об опасностях и тревогах, неизбежных спутниках человеческой жизни. Я непроизвольно вспомнила о беспокойной жизни и загадочной смерти моего отца. Я благоговейно лелеяла память о нем и бережно хранила все вещи, когда-то принадлежавшие ему. Среди них была рукопись, содержавшая воспоминания о его жизни. Его повесть отнюдь не блистала красноречием, но она была ценна для меня не из-за моего отношения к её автору. Ее стиль отличался безыскусностью и живописной простотой. Благодаря большому разнообразию описываемых случаев и обстоятельному изложению всевозможных происшествий вкупе с такими поистине интересными вещами, как описание поведения людей и их страстей, эта рукопись стала самой полезной для меня книгой в моей коллекции. Было уже поздно, но спать мне не хотелось, и я решила внимательно перечитать ее.

Для этого надо было зажечь свет. Моя служанка уже давно улеглась спать, поэтому мне нужно было зажечь лампу самой. Лампа и все, необходимое для того, чтобы зажечь ее, находилось в кухне. Туда я и решила тотчас же направиться. Однако свет мне нужен был только для чтения. Я помнила и полку, и место, где лежала рукопись. Возьму ли я сначала книгу или зажгу лампу, значения не имело. Я решила сперва взять рукопись, и встав со своего места, направилась к чулану, где, как я уже говорила, хранились мои книги и бумаги.

Внезапно я вспомнила о недавнем случае с этим чуланом. Настала ли полночь, или еще нет, я не знала. Как и в тот раз, я была одна. Никакой защиты у меня не было. В природе царила мертвая тишина, и только ветерок, дувший со стороны водопада, доносил до меня его журчание. Это журчание смешивалось с печальным и чарующим шепотом сосновой хвои, колеблемой ветерком. Звуки этого таинственного диалога и сильное волнение, вызванное воспоминанием о пережитом мной ужасе, снова нагнали на меня страх. На минуту я остановилась, чтобы справиться с собой.

В конце концов я заставила себя подойти к чулану. Я взялась за замок, но пальцы не слушались: на меня снова накатил неодолимый ужас. Во мне пробудилась странная уверенность, что в чулане кто-то прячется, и с недобрыми намерениями. Я попыталась преодолеть свой страх, и до меня внезапно дошло, что я спокойно могла бы пойти и взять лампу, а потом открыть чулан. Я уже было отошла от чулана, но тут же передумала. Видимо, движение произвело на меня свое действие, и я устыдилась собственной трусости. Кроме того, какую пользу мне принесла бы эта лампа?

Мои страхи не относились ни к чему определённому. Словами трудно было бы передать то, что я себе воображала. Мне чудилось, что надо мной занесена рука, обладающая неведомой и сверхъестественной силой и принадлежащая человеку, преисполненному злобой. Этому врагу было доступно любое место, а если его власть и была ограничена, то мне не были известны ее пределы. Но разве один из тех, кто состоял в заговоре против меня, не говорил, что я везде буду в безопасности, кроме того места на берегу реки?

Я вернулась к чулану и опять взялась за замок. О, пусть я раньше оглохну, чем снова услышу такой ужасающий вопль! Он не только парализовал мой разум, но словно стальным лезвием ударил меня по нервам. Мне показалось, что моя голова разваливается на куски, и каждый из них изнемогает от мучительной боли.

Тем не менее, этот вопль, каким бы громким и пронзительным он ни был, издало человеческое существо. В нем ясно были слышны человеческие интонации. Колебание воздуха, которое произвел этот вопль, не шевельнул ни волоса на моей голове, но все же мне показалось, что губы, с которых он сорвался, почти касались моего плеча.

«Стой! Стой!» — прозвучало грозное предупреждение, в которое говорящий, казалось, вложил всю свою душу, всю свою жизненную силу, обернувшуюся нетерпением и ужасом.

Вся дрожа, я прислонилась к стене и, повинуясь непроизвольному импульсу, обернулась назад, чтобы увидеть своего таинственного посетителя. Сквозь окна лился лунный свет, и вся комната была освещена, но я не увидела никого!

Между этими словами и моими действиями прошло слишком мало времени, чтобы человек мог спрятаться; но все же, если здесь кто-то был, то куда он делся? Какое из моих ощущений роковым образом обманывает меня сейчас? Шок, который у меня вызвал звук этого голоса, до сих пор отзывался во всём моём теле. Стало быть, этот звук мог явиться всего лишь результатом нервного потрясения. Но то, что я слышала его, было такой же истиной, как и то, что существо, издавшее его, стояло возле моего правого плеча. И все же я его не увидела!

Я не могу передать состояния, а котором в тот момент находились мои мысли. Я была потрясена. Я дрожала всем телом, и кровь застыла у меня в жилах. Я сознавала только одно: все мои органы чувств просто взбесились. Такое состояние не могло длиться долго. Подобно приливной волне, которая внезапно взмывает ввысь, а потом постепенно отступает, мое смятение начало стихать. Ко мне вернулась способность думать и двигаться. Я снова ощутила свои ноги и вышла на середину комнаты. Я окинула взглядом всю комнату, посмотрела наверх и сзади себя. Но меня это не удовлетворило. Тот, кого я до сих пор не могла обнаружить, мог перейти к другим действиям и таким образом выдать себя.

Одиночество немало способствует тому, чтобы фантазия сильно разыгралась. Темнота порождает меньше призраков, чем бледный свет луны. Я была одна, а на стенах комнаты лежали тени. Когда луна заходила за облако или выходила из облаков, казалось, что тени оживают и начинают двигаться. Окна были открыты, и легкий ветерок время от времени шевелил занавески. При этом они шелестели. Я не преминула посмотреть на них и прислушаться к их шелесту, когда подул ветер. Моя уверенность в том, что мой посетитель прячется за ними, была очень сильной, но я и там никого не обнаружила.

Наконец, когда я стала припоминать, как все произошло, мне пришла в голову мысль о сходстве между словами и голосом, которые я только сейчас слышала, и теми словами и голосом, которые я слышала в летнем домике. Все-таки есть возможность отличить материальное вещество от его тени, реальность от призрака, приснившегося во сне. Бездна, мой брат, зовущий меня к себе, чья-то рука, удержавшая меня на краю бездны, голос, окликнувший меня сзади, — все это, конечно, мне приснилось. То, что это был сон, так же несомненно, как то, что сейчас я не сплю. И все же слова и голос были те же самые. В тот раз мне с помощью какого-то непонятного приспособления сообщили о грозящей мне опасности, в то время как я о ней ничего не подозревала. И сейчас мои действия и побуждения находились в противоречии друг другу. Разве я не была уверена в том, что в чулане притаился враг, и разве я не проявила неосторожности? Для того, чтобы избавиться от своего безрассудства, я тоже ничего не сделала.

В моем сне меня хотел довести до погибели мой брат. На пути к нему меня ждала смерть. Какой опасности я сейчас избежала? Какой пособник дьявола, какое орудие зла таилось в летнем домике? Кто был тот, что собирался меня задушить, если я посмею снова придти туда? Кому принадлежит этот чудовищный замысел? Моему брату!

Нет, мой брат был моим защитником, а не обидчиком. Странная и ужасная мысль! И все же я не могла сразу отбросить ее. Конечно, мои страхи приняли такую форму не случайно. Заговор против меня составил человек, который мог не считаться ни со временем, ни с обстоятельствами. Мне моя жизнь была дорога. Ничего в ней не было такого, из-за чего мне хотелось бы расстаться с нею. Ценить ее меня заставлял мой священный долг в соединении с естественными чувствами. Я содрогалась при мысли, что моей жизни угрожает опасность. Но что же мне делать, если ей будет угрожать рука Виланда?