Кабинет полковника Соболева был отделан с аскетичной функциональностью, как и любое помещение, спроектированное не для комфорта, а для работы. Бетонные стены, покрытые матовой огнеупорной краской. Стол, привинченный к полу. Карта Московской области под бронестеклом. Единственная роскошь — кресло с подлокотниками, обтянутое чёрным кожзамом, которое негромко скрипело при каждом движении хозяина.

Сейчас кресло молчало. Соболев сидел неподвижно.

Старший лейтенант Воронов стоял по правую руку от командира. Минуту назад он развернул голограмму «Техно-Ока». Голубоватая проекция висела над столом, отбрасывая на лицо полковника холодное свечение. Соболев смотрел на экран. Воронов видел, как палец командира выстукивает по столешнице тихую дробь.

Плохой знак. Если полковник молчит и барабанит пальцами — значит, его мозг перерабатывает информацию, которая ему категорически не нравится. Ну, не удивительно… Воронову тоже очень и очень не нравилось то, что он показал начальнику.

На голограмме крутилась запись.

Дрон-разведчик «Шершень-4», аппарат дальнего радиуса действия, зафиксировал всё с расстояния сорока километров, из-за чего изображение было зернистым, подрагивающим, с предельным оптическим увеличением. Но даже на такой дистанции увиденное не допускало двусмысленных интерпретаций.

На двадцать третьей секунде записи горизонт над Красногорском полыхнул белым. Оптика дрона автоматически затемнила кадр, но центр вспышки всё равно выбивал матрицу, превращаясь в перенасыщенное пятно без деталей. Засветка держалась почти четыре секунды.

Потом из неё вырос купол. Полусфера раскалённого газа, расширяющаяся с чудовищной скоростью. Края купола переливались бело-оранжевым, как поверхность звезды. Воздух вокруг формации преломлялся, создавая характерное «линзовое кольцо» — ударную волну, уходящую во все стороны.

На тридцать первой секунде купол превратился в столб. Плотный, непрозрачный, клубящийся сизо-бурой массой раскалённых газов и пыли, он с бешеной энергией ввинтился в небо, пронзив низкую облачность. На высоте четырёхсот-пятисот метров столб расплющился, растекаясь в стороны тяжёлой грибовидной шляпкой.

Воронов прокрутил запись ещё раз — уже в третий. Соболев не просил, но старший лейтенант и без приказа понимал: командиру нужно посмотреть снова.

Дробь пальцев по столу замерла.

— Данные, — произнёс Соболев.

Одно слово. Воронов давно привык.

— По визуальной оценке диаметра огненного купола на пиковом расширении — приблизительно триста пятьдесят метров, — начал Воронов, сверяясь с планшетом, куда заранее выгрузил расчёты. — Высота конвекционного столба — свыше пятисот. Скорость подъёма оценивается в сто двадцать метров в секунду. По яркости вспышки, стробоскопической частоте свечения и скорости расширения фронта фотосфера соответствует температуре порядка четырёх — пяти тысяч градусов Цельсия. Это диапазон низкотемпературной плазмы. Если пересчитать наблюдаемые параметры через модели Садовского-Тейлора, эквивалентная мощность укладывается в коридор от нуля целых пяти десятых до одной целой двух десятых килотонн в тротиловом эквиваленте.

Соболев сжал челюсти. Помолчал. Воронов даже не думал торопить.

— Килотонн, — глухо повторил полковник, не отрывая взгляда от застывшего на паузе кадра. Гриб висел в небе, как памятник.

— Так точно. Нижняя граница оценки сопоставима с мощностью тактического ядерного боеприпаса малого класса.

Соболев повернул голову. Взгляд — как стальная балка.

— Радиационный фон?

— Чисто, товарищ полковник. Ни гамма-всплеска, ни нейтронного излучения. Штатный дозиметр «Шершня» не зафиксировал отклонений от естественного фона ни в момент детонации, ни в течение последующих пятнадцати минут наблюдения. Конвекционный столб не содержит характерных для ядерного взрыва изотопов — по крайней мере, в регистрируемых концентрациях. Электромагнитный импульс почти отсутствует.

Соболев откинулся в кресле. Кожзам жалобно скрипнул.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он раздельно, чётко выговаривая каждый слог, — что этот парень, Алексей, на коленке собрал неядерное оружие с мощностью тактического заряда?

Воронов не знал, как ответить лучше. На языке вертелось: «А вы бы предпочли, чтобы он создал ядерное, товарищ полковник?». Но он был офицером, а не остряком. Офицеры докладывают факты.

— Могу добавить контекст, — сказал он ровно. — За полчаса до взрыва сейсмологический модуль бункера зарегистрировал начало аномальной активности в том же районе. Серия толчков. Магнитуда — от двух целых пяти десятых до четырёх целых восьми десятых баллов по шкале Рихтера. Это соответствует землетрясению средней поверхностной интенсивности. В московском регионе подобная сейсмика не наблюдалась за всю историю инструментальных измерений. Характер толчков не тектонический — периодичность неравномерная, затухания между пиками слишком короткие.

— Биологический источник, — констатировал Соболев.

— Предположительно — да. Кроме того, «Шершень» фиксировал до взрыва интенсивный радио-магический обмен на частотах, совпадающих с известными нам протоколами фракции «Ратоборцы». Трафик увеличился примерно в десять раз по сравнению с обычным уровнем.

— Боевое управление.

— Так точно. Полагаю, «Ратоборцы» вели бой с чем-то очень крупным. Объект уровня стихийного бедствия, учитывая масштаб сейсмических возмущений и то, какого калибра оружие они применили для его подавления. Однако сейсмические толчки прекратились буквально две минуты назад, а не сразу после взрыва.

Воронов умолк. Он сказал всё, что мог подкрепить данными. Остальное — область догадок.

Соболев потёр лоб. Жест выглядел почти человеческим, почти усталым. Потом уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Скорее горькая усмешка, тень которой мелькнула и пропала.

— В интересные времена мы живём, Воронов.

Старший лейтенант не ответил. Он знал, что фраза не адресована ему — полковник разговаривал сам с собой. Так бывало, когда картина мира у командира менялась быстрее, чем ему хотелось бы.

Несколько следующих секунд прошли в тишине. Только гудели вентиляторы системы жизнеобеспечения за бетонной стеной — ровный, бесконечный гул, к которому гарнизон давно привык и уже не замечал.

— Товарищ полковник, — осторожно начал Воронов, — разрешите вопрос.

Кивок.

— Следует ли выйти на связь с Ивановым? Радиоканал установлен, протоколы согласованы. Можно просто запросить обстановку. Прямым текстом.

Соболев качнул головой.

— Нет. Не сейчас. Для начала — усилить группу наблюдения. Перенацелить два «Шершня-5» на сектор Красногорска. Траектории скрытные, высота не ниже тысячи двухсот. Мне нужна полная картина: что именно они взорвали, какие последствия и чем это отличается от ядерного удара для наземного наблюдателя.

Воронов на мгновение замялся. Потом взял на себя ту меру инициативы, которую считал допустимой.

— Товарищ полковник, осмелюсь возразить. «Ратоборцы» располагают собственной разведывательной сетью. Их БПЛА патрулируют радиус до пятидесяти километров от базы. Во время вчерашнего сеанса связи Иванов прямо сообщил нам, что ведёт картографирование, и попросил не сбивать его аппараты. Если мы подведём к Красногорску «Шершней», его дроны их обнаружат. Встреча назначена на послезавтра. Накануне переговоров разведывательная активность вблизи чужой базы…

Он выдержал паузу и закончил сухо:

— … будет выглядеть некрасиво.

Соболев неторопливо повернулся. Воронов выдержал взгляд — тяжёлый, как плита перекрытия. Полковник смотрел на него три секунды. Потом произнёс:

— Обеспечить скрытность «Шершней» — это твоя обязанность. Работай.

Воронов мгновенно подобрался.

— Есть.

Соболев поднялся. Кресло скрипнуло в последний раз.

— Теперь второй вопрос. Башня.

Воронов молча свернул запись взрыва и вывел на голограмму другой файл. Кадры были чётче — дрон висел ближе, всего в двухстах метрах, но в укрытии, используя кроны деревьев как маскировку.

Чёрная Башня.

Монолитная и инородная. Поверхность покрыта мелкой резной вязью символов, которые не удавалось разобрать даже на максимальном увеличении. Узкие бойницы прорезали стены через хаотичные промежутки, как чёрные глазницы черепа.

Накануне камеры дронов обнаружили нехарактерное событие. В Башню влетел сгусток тьмы, похожий на человеческую фигуру, закутанную в чёрную ткань. Скорость была слишком высокой. На кадрах силуэт выглядел размытой молнией, но удалось реконструировать детали. А после начались другие странности…

— Башня генерирует аномальный инфразвуковой гул, — доложил Воронов, переключаясь на спектрограмму. — Частота — от четырнадцати до восемнадцати герц. Ниже порога слышимости, но аппаратура фиксирует уверенно. Характер нерегулярный. Началось вчера, примерно в двадцать один ноль-ноль. До этого Башня была акустически нейтральна. Кроме того…

Он вывел серию стоп-кадров ночной съёмки. На каждом через бойницы пробивалось тусклое красноватое мерцание.

— Периодическое свечение через амбразуры. Интервалы — от десяти до тридцати секунд. Спектральный анализ показывает аномально высокое содержание инфракрасной составляющей, но видимый диапазон тоже присутствует. Это не огонь и не электричество. Источник идентифицировать не удалось.

Соболев сжал подбородок ладонью.

— Она содрогается, — негромко произнёс Воронов. — Будто изнутри давит что-то живое. Или набирающее силу.

Полковник помолчал.

— Филатов. Он что-нибудь знает об этом?

— Никак нет. Лейтенант повторно допрошен два часа назад. Клянётся, что рассказал абсолютно всё. Внутреннее устройство Башни ему не показывали — он бывал только в приёмном зале на первом уровне и покоях наверху. О ритуалах и артефактах лича имеет лишь общее представление. По его словам, некромант упоминал некий «ритуал», для которого собирал компоненты. Список зафиксирован.

Воронов переключил «Техно-Око» на живую трансляцию. Башня стояла в багровых сумерках. Кроны лесопарка шевелились под ветром. Низкие облака подсвечивались остаточным заревом — далёким отблеском того, что натворили «Ратоборцы» в Красногорске. Красноватый свет мерцал в бойницах.

Потом что-то изменилось.

Воронов заметил первым. Сработала привычка оператора — фиксировать любое отклонение от паттерна. Красное мерцание в бойницах исчезло. Разом. Как будто кто-то выключил свет.

— Товарищ полковник…

— Вижу.

Камера дрона чуть качнулась от порыва ветра, стабилизатор сработал, изображение выровнялось. Монолитная стена Башни начала меняться. Тонкие багровые линии проступили на камне, словно чернила проявились на невидимом пергаменте. Они расползались от центральной точки, образуя контур. Прямоугольный. С арочным завершением.

Ворота. Такое уже бывало, иногда они просто возникают.

Шов проявился полностью и пошёл вширь. Каменные створки раздвигались с тяжёлой неторопливостью. По камню побежали вибрации. Лазерный акустический датчик дрона считал с поверхности камня низкий скрежет, от которого у Воронова зашевелились волоски на затылке.

Проём открылся.

Тьма внутри казалась абсолютной. Хуже, чем отсутствие света. Нечто осязаемое. Как чёрная жидкость, заполнившая пространство до краёв. Камера «Шершня» откалибровала усиление, пытаясь вытянуть из темноты хоть какие-то детали. Бесполезно. Там, за порогом, не было ничего, что можно увидеть. Или, точнее, там было нечто, что не желало быть увиденным.

Секунда. Две. Три.

Воронов задержал дыхание. Соболев стоял рядом, сложив руки на груди. Выражение его лица не изменилось, но Воронов чувствовал исходящий от командира холод — не магический, не ледяной, а тот особый офицерский холод, который появляется, когда ситуация окончательно перестаёт укладываться в рамки знакомой доктрины.

Тьма шевельнулась, а затем…

Что-то вырвалось из проёма! Быстрое, скачущее!

Сначала Воронов увидел голову — лошадиную. Вытянутый череп, обтянутый чёрной иссохшей шкурой. Глаза — два алых огня, тлеющих в провалах глазниц. Из ноздрей при каждом выдохе клубился тёмный пар. Шея — длинная, жилистая, покрытая воронёной бронёй.

Потом офицер разглядел тело скакуна.

И всадника на нём.

— Увеличь, — приказал Соболев.

Пальцы Воронова сработали мгновенно. Оптика вытянула изображение, зерно поплыло, но аппаратная обработка компенсировала, дав приемлемую картинку.

Рыцарь.

Чёрная латная броня. Не средневековая, нет. Что-то гораздо более чуждое. Шлем — глухой, с опущенным забралом. Только две точки алого огня, горящие в прорезях. За плечами рыцаря трепался на ветру плащ — чёрная, полуистлевшая ткань с рваными краями, которая, впрочем, двигалась не совсем так, как двигалась бы обычная материя. Она подёргивалась самостоятельно.

Мёртвая лошадь неслась галопом. Копыта били по земле, и Воронов мог поклясться, что видел, как из-под них вырывались искры. Не метафорические, а вполне реальные, красноватые, рассыпавшиеся веером по траве.

Всадник скакал прочь от Башни, но не в сторону базы или Красногорска. К северу, прямо в Москву. Силуэт двигался стремительно, стабилизатор «Шершня» едва успевал отслеживать.

— Вести цель! — рявкнул Соболев. — Не потерять!

Воронов уже настраивал. Пальцы летали по интерфейсу. Дрон послушно развернулся, набирая скорость, камера захватила цель и вцепилась автоматическим трекером. Красная метка легла на контур.

Лошадь влетела в лесопарк. Под кронами дубов и лип тени сгущались, и камера переключилась в ИК-режим. Тепловая сигнатура мёртвого коня оказалась парадоксальной — холоднее окружающей листвы.

Конь и всадник неслись между стволами. Деревья расступались — нет, не расступались. Просто… там, где раньше стоял ствол, в следующий кадр его уже не было. Или был, но силуэт проходил сквозь него, как сквозь дым. Камера не понимала. Воронов не понимал. Трекер терял наводку, восстанавливал, терял снова.

Тень. Деревья. И пустота.

Воронов почувствовал, как по позвоночнику прокатилась холодная волна. Он неплохо разбирался в радиоэлектронной борьбе, в архитектуре беспилотников и в тонкостях дистанционного наблюдения. Но от всадника на мёртвом коне у него кишки скрутились в тугой ком.

— Цель утеряна, — выдавил Воронов. — «Шершень» перешёл в режим поиска. Инфракрасная сигнатура пропала. Радиолокационного отражения нет. Акустика — отрицательно.

Он повернулся к полковнику. Соболев стоял с каменным лицом и смотрел на опустевший экран.

Двадцать секунд. Тридцать. Тишина стала невыносимой.

Воронов заговорил первым. Он имел право: обязанность оператора — докладывать.

— Направление движения цели: от Бутовского лесопарка в сторону центральных районов Москвы. Если объект сохранит направление, через минуту он выйдет на МКАД.

Соболев разжал пальцы. Выпрямился. Снова стал ледяным полковником.

— Поднять уровень боеготовности до «Красного», — приказал он, застёгивая верхнюю пуговицу кителя. — Второе и третье дежурное отделение — в полную экипировку. Личному составу на КПП и периметре — удвоить наблюдение. Отправить дюжину дронов по предполагаемому маршруту объекта «Тёмный Рыцарь».

— Есть.

— И Воронов.

— Слушаю, товарищ полковник.

Соболев посмотрел на него. Не как командир на подчинённого, а как один человек на другого.

— Встречу с «Ратоборцами» не отменяем. Переносим на завтра. Свяжись с Ивановым через два часа. Уточни согласие. Скажи, что инициатива наша, причину не раскрывать. Если он спросит — стандартная формулировка: изменение оперативной обстановки.

Воронов кивнул.

— Понял, товарищ полковник.

Соболев уже шёл к двери, чтобы лично ещё раз допросить Филатова, но развернулся и добавил:

— И ещё одно. Этот гриб над Красногорском. Поставь файл на гриф «совершенно секретно». Доступ — только мы с тобой. Если личный состав начнёт спрашивать, что за зарево на горизонте, отвечай: детонация промышленного склада. С Ивановым я этот вопрос обговорю при личной встрече. Понятно?

— Так точно.

Соболев вышел. Дверь за ним закрылась с тихим жужжанием автоматики. Воронов остался один в кабинете с мерцающей голограммой. Он медленно выдохнул. Потом потянулся и перемотал запись взрыва на начало.

Белая вспышка. Купол. Гриб.

Посмотрел ещё раз.

Неядерное. Без радиации. Собранное студентом-инженером в разрушенном подмосковном городе из подручных материалов и магии.

Потом переключил на стоп-кадр всадника. Увеличил. Алые огни вместо глаз, плащ из полуистлевшей тьмы, мёртвая лошадь.

Воронов тихо щёлкнул языком. Промышленный склад. Конечно. А это у нас просто косплеер с фестиваля фэнтези.

Он свернул голограмму и пошёл выполнять приказ.

* * *

Пепел падал неторопливо, как в замедленной съёмке. Серые хлопья кружились в остывающем воздухе, садились на плечи, на волосы, создавали чёрную плёнку сажи, затягивающую отравленное озеро.

А над мутной водой разгоралось сияние.

Я видел это уже сотни раз. Каждый убитый монстр и даже человек источал бледную дымку, которая сгущалась и превращалась в кристалл. Уже совсем обыденность, рутина магопокалипсиса. Но сейчас процесс шёл иначе. Медленнее, торжественнее, будто духовная материя не желала поддаваться кристаллизации.

Свечение погасло, над водой повис камень.

А вот такое уже бывало. Кристаллы из высокоуровневых боссов не падают в грязь, а замирают в воздухе, будто пачкаться ниже их достоинства.

— Ого, — выдохнула Искра. Беды, пепел, едкий запах химии — всё мгновенно вылетело у неё из головы. Глаза загорелись азартом. — Лёша, ты видишь⁈ Босс-камень! Я первая!

Она рванула вниз по склону, скользя по жухлой траве.

— Стой! — я поймал её за локоть и дёрнул обратно. — Не лезь. У воды небезопасно. Мы не знаем, как гербицид отразится на другой живности. И сам камень мне тоже не нравится.

— Да брось, обычный кристалл с босса…

— Необычный. Смотри внимательно, он не светится.

Девушка прищурилась. Её зрение оставалось в пределах человеческих возможностей, но всё же расстояние не такое большое. Она заметила и удивлённо вскинула рыжую бровь.

— Да ладно… Он чего, дохлый? Ну, в смысле, осквернённый, как из мёртвых тварей.

— Сейчас узнаем.

Голубая вспышка, и рядом со мной завис «Хват». Тяжёлый грузовой октокоптер соосной схемы с манипуляторами на нижнем подвесе загудел моторами. Я переключился на него через «Техно-Око», задал координаты. Дрон скользнул вниз, к озеру, и аккуратно сомкнул трёхпалый захват на парящем кристалле. Гироскопы компенсировали вес, винты прибавили оборотов. «Хват» понёс добычу обратно, ко мне.

Подлетел, пожужжал и отдал.

Камень лёг мне в руки. Причём пришлось принять его сразу двумя. Потом переложил в левую ладонь и взвесил. Тяжёлый, размером со страусиное яйцо. И непрозрачный. Не кристалл. Насыщенно-зелёный, глубокий, как болотный омут, и пронизанный чёрными прожилками-слоями.

— Здоровый какой, — Искра упёрла руки в бока. — Он реально неправильный.

Я повертел самоцвет в руке. На него уже осела пепельная шапка.

— Он выбивается из классификации.

— Из какой ещё классификации? — уточнила Аня.

— Смотри. Белые — первый-девятый уровень. Жёлтые — до девятнадцатого. Оранжевые — третий десяток. Красные, зелёные, бирюзовые… дальше я только предполагаю — голубые, синие, пурпурные. Чёткая шкала. Цвет определяет что-то вроде ранга. В каждом примерно по десять уровней. А этот, — я приподнял камень, — в мою табличку не лезет. Зелёный с чёрным. Просто чёрные падают с высокоразвитой нежити. Хрен его знает, короче.

Искра поёжилась, но глаза заблестели ещё ярче.

— Жуть! У меня прям мурашки по коже, — она стряхнула горстку пепла с волос и чихнула. — Слушай, а вдруг из этой штуки ночью полезут лианы и оплетут нас во сне? Я такое в одном фильме видела. Там росток полез прямо человеку в ухо и…

— Аня.

— Что? Я просто говорю, что у него вид зловещий!

Камень будто услышал. Перед глазами развернулась системная панель.

Поздравляем! Вы получили уникальный камень!

Предмет: «Проклятый Малахит»

Тип: Энергетический Кристалл (стихийный, осквернённый)

Уровень: 53

Особое свойство: «Зов Хлорофилла» — дарует владельцу контроль над растительными формами жизни: ускорение роста, управление, подавление, селекция и создание гибридов с необычными свойствами.

Описание: Сердцевина «Семени Морвейга», созданного волей Владыки Химер. Сила требует резонанса с носителем.

Энергоёмкость: 53000 маны (свободное изъятие недоступно)

Искра аж подавилась. Прокашлялась, постукивая себя по грудине, и выдавила:

— Сколько маны? Пятьдесят три тысячи? Да мать же твою! Это же больше, чем у всех, что мы видели! Прям читерно больше! Цветочек-имба! Лёша, ты обязан взломать эту штуку! Нам нужна такая батарейка!

Она замерла, проморгалась от попавшего на ресницы пепла.

— Хотя подожди… это же контроль над растениями! — пиромантка эмоционально развела руками. — Представляешь? Можно лес поднять, можно врагов оплести, можно… ну, не знаю, грядки с морковкой выращивать! — она снова осеклась. — Хм, «проклятый». И «осквернённый». Это мне не очень нравится. Звучит как этикетка на Ящике Пандоры. Но мы ведь всё равно откроем, правда???

Глаза горели восторгом и предвкушением.

— Резонанс, — ответил я, пропустив её тираду мимо ушей. — Вот что важно. Нужно проверить.

Шагнул к ближайшему кусту. Пожухлому, облетевшему и торчащему из трещины в асфальте сухими прутьями. Сжал «Малахит» пальцами левой, накрыл сверху правой. Мысленно потянулся к нему, как тянулся к энергетическим матрицам. Представил, как куст наливается соком и выпускает листья.

Камень остался мёртвым грузом в ладони. Ни искры, ни отклика. Куст так и стоял голым. Система услужливо прислала сообщение.

Резонанс: 0,17%

— Не выходит.

— Так осень же, — резонно заметила Искра. — Чего ты от него хочешь? Он спать лёг.

— Дело не в осени, — я повернулся к ней. — Дело в резонансе. Система прямым текстом пишет, что он у меня с камнем почти нулевой. «Малахит» меня не признаёт. У меня нет нужного склада — ни магии природы, ни биомантии. Мой мозг и энергетика вообще не по той специальности.

— Странно, — Искра нахмурилась. — С «Рубином», «Изумрудом» и «Повелителем Вод» у тебя всё нормально выходит.

— У них нет требования к резонансу, — покачал я головой. — Бери и пользуйся. А этот во всём, зараза, нестандартный. Кстати, «Сердце Тьмы» я тоже не могу использовать, только доить.

Искра напрягла лоб, переваривая, а потом просияла:

— А! Так надо быть магом растений! Или друидом! Так у нас этих природников полно, хоть половину в расход! — и тут же её лицо вытянулось в притворном ужасе. — Лёша, только чур не давать его Гринпису! Он же тут же устроит коммуну с говорящими берёзами и уйдёт от нас, злодеев, потому что мы убили рыбок!

— Учту, — я убрал «Малахит» в инвентарь. Голубая вспышка проглотила камень. — Разберёмся позже. Может, кто из наших и срезонирует. Ира? Кирилл-агроном? Матильда-флорист?

— Кхе-кхе, — покашляла Искра. — Пойдём уже в машину. Я хоть и маг огня, а такое количество гари — перебор даже для меня. В горле першит и глаза режет.

— Ты иди, а я сейчас. Нужно закончить.

Искра, разумеется, не ушла. Просто сложила руки на груди и продолжила отважно покрываться пеплом.

Я перевёл взгляд на озеро. Чёрная плёнка сажи затягивала поверхность всё плотнее, превращая воду в подобие гудрона. А где-то на дне, на глубине почти четырёх метров, лежал «Ядовитый Изумруд», полностью освободившийся от гербицида. Пора заняться экологией.

Закрыл глаза. «Изумруд» не хранит верность владельцу — не та природа у камня. Но связь с тем, кто прикасался к нему последним, осталась. Тонкая ниточка, как остаточная намагниченность. Я нащупал её, ухватился сознанием и отдал команду. Простую, как нажатие кнопки: «Тяни обратно».

Активировано особое свойство: «Поглощение Яда».

Озеро дрогнуло. По чёрной плёнке пошли круги. Вода завихрилась воронкой над точкой, где покоился «Изумруд». Гербицид, только что разлитый по всему объёму, начал стягиваться к центру, втягиваясь в кристалл.

— Ты что, яд назад собираешь? — Искра наблюдала за процессом с восхищением. — Хозяйственный. Прямо как моя бабушка — та тоже целлофановые пакеты стирала и сушила.

— Двадцать пять тонн реактива на дороге не валяются, — отозвался я. — Синтез сожрал пять тысяч маны. Плюс сама про экологию говорила. У нас тут сразу две катастрофы. Первую я могу устранить легко, а вот с продуктами горения будет посложнее.

— Ты про пепел? Тю! Да фиг с ним! Подкормка для растений, на следующий год урожай будет хороший.

— Ага, а ещё пепел людям лёгкие спалит. Бетон, арматуру и стёкла разъест. Да и урожая не будет, не мечтай. Растения просто погибнут к чёрту. Плюс защелачивание вод, всей живности в реке хана.

— Ну тогда да, Борис с Медведем не простят, если ты лишишь их рыбалки. А что ты делать-то будешь?

— Есть план, — коротко отозвался я.

И тут перед глазами вспыхнуло новое сообщение. Золотистая рамка — такие я видел редко.

ПОЗДРАВЛЯЕМ!

За уничтожение «Семени Морвейга» вам полагается Особый Подарок!

Выберите одну награду из трёх:

1. «Гравитационный Скальпель» — инструмент локального управления гравитацией. Позволяет рассекать объекты.

2. «Экзо-мицелий» — биотехнологический имплант. Раз в сутки позволяет отмотать личную временную линию на 30 секунд назад.

3. «Эфириум» (1 кг) — редкоземельный металл. Даже малая лигатура наделяет сплавы способностью проводить ману.

Я застыл столбом. Искра тоже прочитала. Брови поползли вверх. Она тихо присвистнула и покачала головой.

— О-па… Боже, Лёша. И как же ты выберешь?

Как? Да понятия не имею!

Скальпель — это победа в бою. Просто берёшь и нарезаешь врагов на тонкие ломтики. Эфириум — то, о чём я мечтаю каждый день. А Экзо-мицелий… звучит подозрительно, но тридцать секунд назад… Раз в сутки. Это жизнь. Моя или чья-то ещё. Это шанс не потерять никого из своих.

— Создатель, — голос Прометея прозвучал в ухе с лёгкой тревогой. — Фиксирую резкий скачок пульса. Сто двенадцать ударов при вашей текущей норме в тридцать восемь. Уровень кортизола повышен. С вами всё в порядке?

Я смотрел на три строчки… и чувствовал себя оглушённым, будто получил по башке веслом. Это самый тяжёлый выбор, какой Система когда-либо мне предлагала.

ЧТО ЖЕ, БЛИН, ВЫБРАТЬ?!!!