Радуйся, пустыня жаждущая; да возликует пустыня и зацветет, как лилия, и зарастут диким лесом бесплодные берега Иордана.

Исаия, XXXV, I

51. Так как эта лекция – продолжение предыдущей, нелишне, может быть, сообщить вкратце общую цель обеих. Вопросы, составлявшие предмет первой лекции, как и что читать, возникли из вопроса гораздо более глубокого, вопроса, который я хотел бы, чтобы все задали себе вполне серьезно. Вопрос этот – зачем читать? Я бы желал, чтобы вы признали вместе со мною, что, какие бы преимущества ни давало нам в настоящее время распространение образования и литературы, мы только тогда можем надлежащим образом пользоваться этими преимуществами, когда ясно определим, к чему должно вести образование и чему должна учить литература.

Я бы хотел, чтобы вы поняли, что правильное нравственное воспитание и хорошо выбранное чтение ведут к приобретению власти над людьми дурно воспитанными и малограмотными, власти, по значению своему истинно королевской; ими дается единственное чистое владычество, какое возможно между людьми; среди других владычеств, как бы ни были они отмечены внешними признаками могущества и материальной силой, слишком много призрачных и тиранических; призрачных, то есть лишь видимостей и теней настоящего царства, пустых как смерть и «венчанных лишь подобием короны»; или же тиранических, то есть ставящих собственную волю на место закона справедливости и любви, которым правят все истинные монархи.

52. Повторяю, – и так как мне хотелось бы, чтобы мысль эта осталась при вас, начну с нее и кончу ею, – существует только одна чистая форма господства, непоколебимого и вечного, все равно венчанная короной или нет; господство это дается большей, чем у других людей, нравственной силой, и высшим, чем у других людей, уровнем мысли, дающими поэтому возможность руководить другими людьми и возвышать их.

53. Убежденный, что всякая литература и всякое воспитание полезны только в той мере, в какой они способствуют утверждению этой спокойной, благотворной, верховной власти, во-первых, над нами самими, затем через нас, надо всем нас окружающим, я попрошу вас далее рассмотреть вместе со мной, какая специальная отрасль или род этой власти, возникающей из высокого образования, может законно приходиться на долю женщины, насколько женщины имеют право на королевский сан, не только в своем домашнем обиходе, но и во всей сфере им доступной; в каком смысле, при правильном понимании и применении этой царственной и благостной силы, гармония и красота, как результат столь милосердного правления, дадут нам право назвать территорию, подвластную каждой женщине, «Садом королевы».

54. Но тут мы с самого начала встречаемся с вопросом гораздо более глубоким, вопросом, который, несмотря на свою первостепенную важность, остается, к удивлению, совершенно неразрешенным для многих из нас.

Мы не можем решить, в чем должна заключаться королевская власть женщины, пока не определим, в чем заключается ее обыкновенная власть; не можем рассуждать о том, какое образование подготовит ее к широкому кругу обязанностей, пока не знаем, в чем заключаются ее ближайшие обязанности. И никогда не говорилось по этому вопросу, столь существенному для общественного благополучия, таких диких нелепостей, как говорится теперь, и не допускалось таких праздных измышлений.

Отношения женской природы к мужской, их различные умственные и нравственные способности, кажется, никогда еще не получали определения, принятого всеми единогласно. Мы слышим толки о призвании и правах женщины, как будто ее призвание и права могут когда-нибудь быть отделены от призвания и прав мужчины; как будто она и ее господин – существа независимой друг от друга породы, существа, имеющие несовместимые друг с другом требования. Это во всяком случае фальшиво. И не только фальшиво, но, как надеюсь доказать вам впоследствии, и еще более нелепо – фальшиво то понятие, по которому женщина – лишь тень и подчиненное подобие мужчины, обязанное ему бессмысленным и рабским послушанием и всецело опирающееся в своей слабости на его высшую силу.

Это, повторяю, самое дикое из всех заблуждений относительно той, которая была создана, чтобы быть помощницей мужчины. Как будто тень может оказать помощь действительную, а раба – помощь достойную!

55. Так попробуем же, не удастся ли нам добраться до какого-нибудь ясного и стройного определения (чтобы быть верным, оно должно быть стройным) того, в чем заключается сила женского ума и женской добродетели и задача их, сравнительно с силой и задачей мужского ума и мужской добродетели. Мы увидим, что отношения между полами, правильно понятые, взаимно способствуют силе, чести и власти обоих и взаимно увеличивают эту силу, честь и власть.

Теперь я должен повторить то, что уже говорил в прошлой лекции: первое применение образования – дать нам возможность советоваться с самыми мудрыми и великими людьми во всех важных случаях жизни. Правильно пользоваться книгами – значит обращаться к ним за помощью; призывать их, когда наши собственные познания и мыслительные способности оказываются недостаточными; идти за ними следом к горизонту более широкому и разумению более ясному; получать от них соединенный приговор бессмертных судей и советников всех времен, в противовес нашему единичному и шаткому суждению.

Поступим же так и теперь. Посмотрим, не согласны ли между собою в этом пункте величайшие и чистейшие сердцем мудрецы всех времен: выслушаем свидетельство, ими оставленное, о том, что они считали истинным достоинством женщины и настоящим способом ее помощи мужчине.

56. Прежде всего обратимся к Шекспиру. С самого начала заметьте в общем: у Шекспира нет героев; у него одни только героини. Во всех его произведениях нет ни одного вполне героического мужского образа, кроме очерченной слегка фигуры Генриха V, преувеличенного по сценическим соображениям, да еще более эскизного Валентина в «Двух Веронцах». В его законченных и совершенных произведениях героев нет. Отелло был бы героем, если бы не обладал наивностью, которая делала его добычей самых низких происков окружавших его людей; но это единственный образ, сколько-нибудь приближающийся к героическому типу. Кориолан, Цезарь, Антоний держатся силой разбитой и падают по своим слабостям; Гамлет лишен энергии и предан дремотной рассудочности; Ромео – нетерпеливый мальчик; Венецианский купец бессильно покорен превратной судьбе; Кент, в «Короле Лире», обладает поистине благородной душою, но он так груб и неотесан, что не может принести никакой пользы в критическую минуту и ограничивается ролью слуги. Орландо не менее благороден, но все же он – обезумевшая от отчаяния игрушка случайности; его охраняет, утешает и спасает Розалинда. А между тем нет почти ни одного произведения Шекспира, где бы ни появлялась совершенная женщина, непоколебимая в священном уповании и в безошибочном преследовали цели: Корделия, Дездемона, Изабелла, Гермиона, Аймоджина, королева Екатерина, Пердита, Сильвия, Виола, Розалинда, Елена и, наконец, пожалуй, прекраснейшая из всех – Виргилия; все они безупречны, все они воплощают самый высокий героизм, какой доступен человечеству.

57. Затем заметьте следующее.

Причиной катастрофы в каждой драме всегда является безумие или слабость мужчины, а избавление – если оно есть – свершается мудростью или добродетелью женщины, иначе – спасения нет. Катастрофа в «Короле Лире» причинена его собственным безрассудством, запальчивым тщеславием и полным непониманием своих детей; добродетель единственной верной его дочери спасла бы его от несчастий, причиненных остальными, если бы он не прогнал ее; но и тут она почти спасает его.

Мне незачем напоминать вам историю Отелло, единственную слабость его могучей любви, низшую степень его сообразительности сравнительно даже с второстепенным в трагедии женским типом, этой Эмилией, умирающей с исступленным протестом против его ошибки на устах: «О кровожадный дурак, да что ж и делать было такому глупцу с такою доброй женою?»

В «Ромео и Юлии» мудрая и смелая хитрость жены ведет к погибели, благодаря безрассудному нетерпению мужа. В «Зимней сказке» и «Цимбелине» счастье двух царственных домов утрачивается на многие годы, и само их существование подвергается смертельной опасности благодаря безрассудству мужей; а спасают, наконец, только величавое терпение и мудрость жен. В «Мере за меру» несправедливость судей и развращенная трусость брата противополагаются победоносной искренности и алмазной чистоте женщины. В «Кориолане» совет матери спас бы сына от всех несчастий, если бы он принял его вовремя; он гибнет потому, что забывает на минуту этот совет; но, сдавшись на ее мольбу, спасается, если не от смерти, то от проклятия жить, погубив отечество.

Что сказать о Юлии, неизменной, несмотря на ветреность возлюбленного, этого злого ребенка? О Елене, непоколебимой ни грубостью, ни оскорблениями легкомысленного юноши? О терпении Геро, страсти Беатрисы и спокойной преданной мудрости «простодушной девы», являющейся как тихий ангел среди беспомощных, слепых, обуреваемых злобными страстями мужчин, спасающей их одним своим присутствием, и одною улыбкой предотвращающей чудовищные преступления?

58. Заметьте далее, – среди всех главных действующих лиц Шекспира есть только одна слабая женщина – Офелия; и вся ужасная катастрофа трагедии происходит потому, что Офелия в критическую минуту не оказывает Гамлету никакой поддержки и по самой природе своей не способна руководить им, когда он всего более в ней нуждается. И наконец, хотя среди главных действующих лиц и есть три дурные женщины, леди Макбет, Регана и Гонерилья, но вы тотчас чувствуете, что это только чудовищные исключения из обычного закона жизни; и роковое их влияние соразмерно отринутой ими доброй власти.

Таково, в общих чертах, свидетельство Шекспира о характере женщины и положении ее в человеческой жизни. Он изображает женщину неизменно верной и непогрешимо мудрой руководительницей, образцом неподкупной справедливости и чистоты. Женщина его всегда обладает силой освятить, даже тогда, как уже не может спасти.

59. Прошу вас затем выслушать показания другого писателя, не идущего ни в какую параллель с Шекспиром, как относительно знания человеческой природы, так – или еще того менее – и относительно понимания путей судьбы и ее логической последовательности. Я говорю о Вальтере Скотте, к которому обращаюсь только как к писателю, давшему нам самое широкое понятие об условиях и приемах обыденной мысли в современном обществе.

Не буду останавливаться на его чисто романтической прозе, так как она лишена значения; а его ранняя романтическая поэзия, несмотря на всю свою прелесть, может свидетельствовать не столько о действительности, сколько о юношеских идеалах. Но его главные произведения, где он описывает шотландскую жизнь, вполне заслуживают нашего доверия, и во всех их есть только трое мужчин, которые приближаются к героическому типу – Денди Динмонт, Роб Рой и Клевергоуз; первый – пограничный фермер, второй – разбойник, третий – солдат, защищающий неправое дело. И все эти трое людей близки к героизму только своей храбростью и верой, да большой, хотя неразвитой и ложно направленной умственной силой; люди более молодые, между тем, только благовоспитанные игрушки причудливой судьбы, и только благодаря этой судьбе, или случаю, переживают они, но не побеждают, несчастия, которые им волей-неволей приходится переносить. Ни о какой дисциплине и последовательности в характере, ни о какой энергии в преследовании разумной цели нет и помину в изображенных Вальтером Скоттом мужских типах. Тогда как в женских, в Елене Дуглас, Флоре Макивор, Розе Бредуардайн, Катерине Сейтон, Диане Вернон, Лилиас Редгаунтлет, Алисе Бриджнорт, Алисе Ли и Джени Динс, мы находим, при бесконечных вариациях грации, нежности и умственной силы, неизменное благородство и безупречную справедливость, бесстрашную, мгновенную, неутомимую готовность жертвовать собою даже призраку долга, не говоря уже о его действительных требованиях, и, наконец, терпеливую мудрость глубоко сдержанной любви, которая не только предохраняет любимого человека от случайной ошибки, но делает гораздо более: постепенно образует, одушевляет и возвышает его характер, так что к концу рассказа мы уже более или менее терпеливо можем выносить повествования о его незаслуженных успехах.

Таким образом, и у Шекспира и у Скотта женщина всегда оберегает и наставляет юношу, руководит им; и никогда, ни в каком случае, юноша не стоит на страже своей возлюбленной и не воспитывает ее.

60. Затем приведем, хотя более кратко, свидетельство более суровое и внушительное – свидетельство великих итальянцев и греков. Вам известен план великой поэмы Данте: это любовная поэма, посвященная его умершей возлюбленной, хвалебная песня ее заботам о его душе. Снисходя только до сострадания и никогда до любви, она, тем не менее, спасает его от погибели, спасает от ада. Он в отчаянии безнадежно сбивается с пути; она сходит с неба к нему на помощь, провожает его по ступеням рая, поучает его и толкует ему самые сложные человеческие и божественные истины, укоряя и укоряя ведет от звезды к звезде.

Не стану настаивать на представлении Данте; если бы я начал говорить о нем, то не мог бы остановиться; да, вдобавок, вы сочтете, пожалуй, что это дитя грезы единичной поэтической души. Лучше прочту вам небольшое стихотворение, написанное весьма обдуманно одним пизанским рыцарем к своей живой возлюбленной. Стихотворение это, вполне характеризующее чувство всех благороднейших людей XIII века, дошло до нас, вместе с другими подобными же памятниками рыцарской чести и любви, через посредство Данте Габриеля Россетти.

(«Итак, ты повелела, чтобы любовь моя была в служении тебе и почитании тебя; я это исполняю; и радость моя беспредельна, что я принят в слуги, тебе подвластные. Душа моя полна восторгом с тех пор, как воля моя поставлена служить твоему совершенству, о, цветок радости, и, кажется, ничто не может вселить во мне ни сожаления, ни печали; на тебе сосредоточены все мои помыслы и все мои чувства, потому что из тебя, как из своего источника, исходят все добродетели. Ты можешь даровать лучшую мудрость и честь неуязвимую, которые сопровождаются всеми прочими драгоценнейшими благами, дополняющими совершенство твоего величия. О госпожа, с тех пор, как в сердце моем возник твой чудный образ – жизнь моя потекла в лучезарном Сиянии и месте праведном, а до сих пор она, поистине, шла ощупью среди теней, в лишенном света месте, где много часов и дней иногда и не вспоминала о добре. Но теперь я подвластен тебе, я полон радости и покоя. Ты сделала меня человеком из дикого зверя, с тех пор, как я живу, чтобы любить тебя».)

61. Вы, может быть, думаете, что греческий рыцарь не придал бы женщине такого значения, как этот влюбленный христианин. Действительно, его духовное подчинение ей было не так полно, но относительно индивидуального характера женщины я только потому взял в пример шекспировских героинь, а не греческих, чтобы вам таким образом легче было следить за мной. В подтверждение беру высшие образцы доступной человечеству красоты и благородства: Андромаху, с ее простым сердцем матери и жены; Кассандру, с ее божественной, хоть и отверженной мудростью; шаловливо-добрую Навзикаю, во всей простоте ее дарственного обихода; спокойную и хозяйственную Пенелопу, пристально смотрящую на море; стойкую и бесстрашную в своей безнадежно-самоотверженной сестринской и дочерней преданности Антигону; кроткую, как агнец, Ифигению, с ее тихой и безмолвной покорностью; и, наконец, Алкесту, спокойно прошедшую через всю горечь смерти, чтобы спасти своего мужа, ту самую Алкесту, чье возвращение из могилы впервые возвестило душе грека о грядущем воскресении.

62. Если бы у меня было время, я мог бы привести вам еще множество других подобных же примеров. Мог бы указать вам на Чосера и объяснить, почему он написал «Легенду о добрых женах» и не написал легенды о добрых мужах. Мог бы сослаться на Спенсера и обратить ваше внимание на то, что его волшебных рыцарей и обманывают и побеждают, а душа Уны никогда не омрачается, и копье Бритомарты никогда не ломается. Мог бы пойти еще дальше, вернуться к мифическим учениям самой глубокой древности, указать на тот народ, одна из царевен которого воспитала законодателя рода человеческого, к чему была призвана предпочтительно перед всеми его единоплеменниками; напомнить вам, что этот великий египетский народ, мудрейший из всех народов, придал своему Духу мудрости образ женщины и вложил ей в руки, в виде символа, ткацкий челнок; что имя и образ этого Духа были приняты и почитаемы греками, которые ему поклонялись и повиновались; что он обратился в ту самую Афину в оливковом шлеме, с туманным щитом в руках, вере в которую вы и до сих пор обязаны всем, что считаете самым драгоценным и в искусстве, и в литературе, и в образцах национальной добродетели.

63. Но я не буду заходить в столь отдаленные и мифические области; ограничусь тем, что попрошу вас оценить по достоинству свидетельство величайших поэтов и людей, знавших свет, свидетельство, как видите, в данном пункте однородное. Спрашивается, возможно ли предположить, чтобы эти люди, выполняя основную задачу своей жизни, забавлялись фиктивными представлениями и праздными выдумками об отношениях между мужчинами и женщинами; нет, даже хуже, чем только фиктивными и праздными: есть вещи не существующие, но желательные, будь они осуществимы; но эта идеальная женщина, по нашим общераспространенным понятиям о браке, – совершенно нежелательна. Женщина, говорим мы, не должна не только руководить, но даже и думать самостоятельно. Перевес ума должен быть всегда на стороне мужчины; дело мужчины – мыслить и править, ему принадлежит первенство как в знати и в рассудительности, так и в силе.

64. Не представляется ли более или менее необходимым разрешить как-нибудь это недоразумение? Кто ошибается – все ли эти великие люди или мы? Может быть, Шекспир, Эсхил, Данте и Гомер только рядили кукол для нашей забавы; или, еще того хуже, показывали нам невозможные в действительности видения, которые, осуществись они на деле, внесли бы анархию в наши семьи и стали бы гибелью наших привязанностей? Если уж вы допускаете такое предположение, обратитесь наконец к свидетельству фактов, которое представит вам само человеческое сердце. Во все христианские эпохи, отмеченные чистотой нравов или прогрессом, мужчины всегда относились к женщинам с полным подчинением и покорной преданностью. Говорю «покорной», не только восторженной и боготворящей в воображении, но вполне подчиненной; мужчина получал от любимой женщины, как бы ни была она молода, не только поощрение, поддержку и награду всякого труда, но, в пределах выбора и решения затруднительных вопросов, даже и руководство во всяком труде.

То рыцарство, которое в своем извращении и падении стало первой причиной всего, что есть жестокого в войне, неправедного в мире, безнравственного и пошлого в семейной жизни, но которому, в его первоначальной чистоте и могуществе, мы обязаны защитой и веры, и закона, и любви, – это рыцарство, говорю я, предполагает подчинение рыцаря приказаниям, даже причудам, своей дамы, как основу всякой благородной жизни. Предполагает его потому, что тем, кто стоял во главе рыцарства, было хорошо известно первое побуждение всякого рыцарского сердца, получившего правильное воспитание: побуждение это заключается в слепом служении даме; им было известно, что где нет преданного служения, где не поступаются своею свободой, там место жестокой и злой страсти; что радостным повиновением единственной любви его юности освящается сила мужчины и дается последовательность всей его деятельности. Происходит это не потому, чтобы такое повиновение было благоразумно или достойно, даже когда относится к предмету недостойному, а потому, что для всякого благородного юноши должно быть просто-напросто невозможно – как оно и в действительности невозможно для всякого получившего правильное воспитание – любить кого-нибудь, чьему кроткому совету он не может доверять, чье данное с мольбой приказание он поколеблется исполнить.

65. Не стану приводить дальнейших аргументов в подтверждение сказанного; думаю, что в верности его послужит вам порукой ваше знание того, что было, и того, что должно быть. Вы не можете предполагать, чтобы завязывание рыцарской брони рукою дамы было простой причудой или романтическим обычаем. Это символ вечной истины: броня души только тогда плотно облегает грудь, когда она стянута рукою женщины; честь мужчины только тогда изменяет ему, когда броня эта завязана рукою нерадивой. Знакомы ли вам прекрасные строки, которые, по-моему, должны бы выучить наизусть все молодые леди Англии?

(«О, расточительная женщина! Она, которая могла бы назначить себе любую цену, зная, что он непременно ее заплатит, – как она продешевила рай! За какой пустяк отдала свой бездонный дар, как расточила хлеб и расплескала вино, которые, будучи истрачены с должной, почтительной бережливостью, делали зверей людьми и людей богами!»)

66. Думаю, что вы не станете возражать мне, поскольку я говорил об отношениях между любовниками. Но в чем мы слишком часто сомневаемся, так это в пригодности таких отношений для продолжения их на всю жизнь.

 Мы считаем их правильными между любовниками, но не между мужем и женой. Другими словами, мы считаем, что обязаны благоговейным и нежным служением женщине, в привязанности которой не уверены и с характером которой знакомы смутно и частично; но что этого благоговения и служения ее следует лишать, когда любовь ее принадлежит нам всецело, а характер испытан и изведан так, что мы не боимся доверить ей все счастье своей жизни. Разве вы не видите, что это не только подло, но и безрассудно? Разве не чувствуете, что брак – когда он может считаться браком – только печать, которой отмечается под клятвой переход от временного служения к вечному и от прерывистой любви – к любви вечной?

67. Но, спросите вы, совместима ли функция женщины руководить с ее обязанностью быть покорной женой? Совместима, потому что функция эта руководящая, а не определяющая. Попытаюсь указать вам вкратце, как эти два понятия могут быть правильно отделены друг от друга.

Мы глупы, глупы непростительно, когда говорим о «превосходстве» одного пола над другим, как будто их можно сравнивать в однородном. Каждый обладает тем, чего нет у другого; один дополняет другого и дополняется другим; они несходны ни в чем; счастье и совершенство обоих обусловлено тем, чтобы каждый требовал и получал то, что может быть дано только другим.

68. Различие их характеров заключается приблизительно в следующем. Сила мужчины в действии, прогрессе и защите. Мужчина прежде всего деятель, создатель; он открывает новое, он защищает. Ум его спекулятивный, он проявляется в предприятиях и изобретениях, а энергия – в борьбе и победе, когда борьба справедлива, а победа нужна. Но сила женщины – в правлении, а не в битве, ум ее не творческий и не изобретательный, это ум упорядочивающий, устрояющий и решающий. Она видит свойства вещей, их требования и место. Ее великая функция – хвала; она не входит ни в какие состязания, но безошибочно присуждает венец победителю. Служба ее и положение предохраняют ее от всяких опасностей и искушений. Мужчина исполняет свое грубое дело в широком мире и неизбежно встречается с опасностями и искушениями; на долю его выпадают потому неудачи, обиды и неизбежные ошибки; он часто бывает ранен, побежден, сбит с пути и всегда ожесточен. Но женщину он охраняет от всего этого; в пределы его дома, управляемого ею, не войдет, если она сама того не пожелает, никакая опасность, никакое искушение, никакой повод к ошибке или оскорблению. Такова истинная природа домашнего очага – это обитель мира, убежище не только от всякой обиды, но от всякого страха, сомнения или разлада. Поскольку он не исполняет этих условий, это не есть домашний очаг; поскольку проникают в дом тревоги внешнего мира, и несочувственное, незнакомое, нелюбимое или враждебное общество внешнего мира допускается за порог его, мужем ли или женою, он перестает быть домом, – это только отгороженная часть внешнего мира, которую вы покрыли крышей и где затопили печку. Но поскольку он представляет священное место, храм, оберегаемый домашними богами, перед лицо которых не может явиться никто, кого они не могли бы приветствовать с любовью, поскольку он отвечает всем этим условиям, и крыша, и огонь на очаге только символы более высокой тени и света: тени от скалы в изнеможенной пустыне, света маяка в бурном море; тогда он достоин своего имени и исполняет свое высокое назначение.

И куда бы ни пришла настоящая жена, этот дом вокруг нее всюду. Над головою у нее могут быть только звезды; светляк в похолодавшей за ночь траве может быть единственным огоньком у ее ног; но домашний очаг всюду, где бы она ни была; он широко раскинулся вокруг благородной женщины, лучше палат, крытых кедром и окрашенных киноварью; и далеко-далеко разливает он свой тихий свет бесприютным.

69. Так вот в чем, по-моему, а может быть и по-вашему, заключается истинное могущество женщины, и таково ее настоящее место. Но разве вы не видите, что для исполнения такой задачи женщина должна быть, по крайней мере настолько, насколько это выражение применимо к человеческому существу, непогрешимой? В пределах ее владычества все должно быть так или все будет не так.

Она должна обладать неистощимой, неподкупной добротой; должна быть мудра инстинктивно и непогрешимо, мудра не ради самоутверждения, а ради самоотрицания; не для того, чтобы стать выше своего мужа, а для того, чтобы удержать свое место рядом с ним; мудра не высокомерной, холодной и узкой гордостью, а страстной нежностью бесконечно разнообразного, ибо бесконечно применимого в своей скромности, служения. В этом и заключается настоящая изменчивость женщины. В этом великом смысле «la donna е mobile» не как «pium al vento» и не как «изменчивая тень трепещущей осины»; нет, она изменчива как свет, многоразличный в стройном и чистом дроблении, принимающий окраску всего, на что падает, и придающий этой окраске невиданный блеск.

70. II. Я старался до сих пор показать вам, какое положение должна занимать женщина, в чем должна заключаться ее власть. Теперь же спросим себя: какого рода воспитание сделает ее способной занимать это положение и пользоваться этою властью?

Если вы согласны с моим определением ее обязанностей и достоинства, нам нетрудно будет наметить программу воспитания, которое подготовит ее к исполнению первых и возвысит до второго.

Первая наша обязанность по отношению к женщине – в чем не усомнится в настоящее время ни один мыслящий человек – заключается в обеспечении за ней такого физического воспитания, физических упражнений, которые бы способствовали укреплению ее здоровья и усовершенствованию красоты, так как высшая утонченность красоты достигается не иначе как при полном блеске физической энергии и тонкой силы.

Усовершенствование красоты, говорю я, и увеличение ее могущества; власть ее никогда не может быть слишком велика, и божественный свет ее не может проливаться слишком далеко; помните только, что без соответствующей душевной свободы никакая физическая свобода не может дать красоты. У поэта, который, по-моему, отличается от других не столько силой, сколько удивительной верностью, есть две строфы, в которых указывается источник женской красоты и описывается в нескольких словах ее полное совершенство. Прочту вам, кстати, и вступительные куплеты, но особенное внимание прошу обратить на последний.

Под солнцем и дождем она росла три года,

И восхищенная промолвила природа:

Здесь, на земле, по рощам и лугам

Не вырастал цветок прекрасней и нежнее,

Я милое дитя возьму, назвав моею,

И женщину по-своему создам.

Я буду для нее закон и побужденье,

На каждый жизни час и каждое мгновенье

Я власть хочу верховную отдать

Моей избраннице, – в полях, в лесах, в долине,

На небе, на земле внизу и на вершине, —

И сдерживать порыв и зажигать.

Ей облака дадут свой блеск и переливы,

И ветви гибкие пред ней наклонят ивы,

В движенье бурь почувствует она,

Что милость высшая незримо к ней слетает

И нежно стан ее прекрасный обвивает,

Безмолвного сочувствия полна.

Взлелеют жизненные чувства наслажденья

Все тело юное и все его движенья,

И заблистает девственная грудь.

Такие мысли я всегда Люси внушаю,

Пока я с ней вдвоем рука с рукой свершаю

В долине счастия недолгий путь. [22]

«Жизненные чувства наслаждения», заметьте. Бывают также наслаждения мертвящие; но естественные чувства наслаждения – жизненные, необходимые для самой жизни.

И они должны быть чувствами наслаждения, чтобы быть жизненными. Уж не думаете ли вы, что сделаете девушку красивой, если не сделаете ее счастливой? Нет ни одного ограничения, которое вы наложите на природу хорошей девушки, ни одной сдержки ее инстинктам любви и деятельности, которая бы не запечатлелась на ее чертах неизгладимо жесткостью, тем более мучительной, что она туманит блеск невинных глаз, искажает прелесть невинного чела.

71. Все это относится к средствам; теперь обратимся к цели. Возьмем из того же поэта две строки, где в совершенстве определяется женская красота:

Совершенство женской красоты может заключаться лишь в том величавом спокойствии, которое основано на воспоминании о счастливых и полезных годах; эта красота – летопись радости; величавое спокойствие ее соединяется с еще более величавой детскостью, изменчивой и полной обещаний; беспрерывно раскрываясь, она, при всей своей скромности, сияет упованием на что-то лучшее, чего может достичь и что может даровать в будущем. Там, где есть такое обещание, не существует старости; там вечная юность.

72. Следовательно, вам предстоит, во-первых, вылепить в надлежащую форму физический образ женщины; затем, насколько позволят приобретенные ею силы, закалить ее душу в познаниях и мыслях, способствующих укреплению ее инстинктивной справедливости и тонкой выработке ее врожденной любовной чуткости. Ей следует сообщить все познания, которые дали бы ей возможность понимать мужской труд и даже помогать в нем; но следует сообщить их не как познания, не как предмет, подлежащий ее знанию или могущий подлежать ему, а как предмет, подлежащий ее чувству и суждению. Ни для ее гордости, ни для ее совершенства совсем не существенно, много ли знает она языков или только один, но в высшей степени важно, чтобы она умела выразить участие чужестранцу и оценить сладкозвучность чужого языка. Для достоинства ее не имеет никакого значения, знает ли она ту или другую науку, но очень нужно, чтобы она была воспитана в привычках к точной мысли, чтобы она понимала значение, неизбежность и красоту естественных законов и проследила хоть одну отрасль научных знаний до пределов той печальной долины смерти, куда могут спускаться только самые мудрые и смелые люди, да и те сознают себя лишь детьми, всю жизнь собирающими камешки на берегу беспредельного моря. Не важно, много ли она знает названий городов и имен знаменитых людей, сильна ли она в хронологии; превращать женщину в словарь – вовсе не есть цель образования; но глубоко необходимо, чтобы она умела всем существом своим проникаться историей, которую читает, с непосредственной живостью воспроизводить ее события в своей блестящей фантазии, понимать своим тонким инстинктом патетические обстоятельства и драматические отношения, которые историк нередко только затемняет рассуждениями и лишает связи расстановкой; ее дело – проследить тайну божественного воздаяния, различить во мраке роковые нити огненной пряжи, связывающей преступление с возмездием. Но важнее всего, чтобы она умела расширять пределы своего сочувствия в области той истории, которая совершается беспрерывно каждую минуту ее безмятежного существования, в области современных бедствий, которые не могли бы повторяться, если бы оплакивались ею как должно. Она должна постоянно упражнять свое воображение, думая о впечатлении и влиянии, какое имело бы на ее душу и поведение ежедневное столкновение со страданиями, не утрачивающими своей реальности, потому что они скрыты от ее взоров. Следует научить ее понимать хотя отчасти ничтожество отношения, в котором стоит тот мир, где она живет и любит, к миру, где живет и любит Бог, и торжественно внушить ей, чтобы она старалась, чтобы ее верующая забота не ослабевала соразмерно с количеством людей, на которых распространяется; чтобы молитва, которую она возносит за избавление мужа или детей от случайных страданий, не утрачивала своей напряженности, когда она говорит ее за все великое множество тех, кого некому любить, – за всех несчастных и угнетенных.

73. До сих пор вы, я думаю, ничего не имеете мне возразить; но, пожалуй, возразите очень многое, когда я скажу то, что считаю самым нужным.

Существует одна наука, опасная для женщин; пусть остерегаются они непочтительно касаться ее. Наука эта – богословие. Странно, прискорбно и странно, что скромность, которая заставляет их сомневаться в собственных силах и останавливает на пороге наук, где каждый шаг тверд и доступен доказательству, что скромность эта не мешает им, нимало не задумываясь о своей некомпетентности, бросаться, очертя голову, в науку, перед которой трепетали самые великие люди и в которой сбивались с пути самые мудрые. Странно, с каким самодовольством и гордостью связывают они всякий свой порок или сумасбродство, поскольку в них есть то и другое, поскольку есть в них высокомерие, нетерпимость и слепое непонимание, в один горький пучок освященных жертвенных трав. Странно, что существа, которых назначение – воплощать любовь, прежде всего осуждают то, что наименее может быть им известно, и думают выслужиться перед Господом Богом, вскарабкиваясь по ступеням трона, где Он восседает в сане судьи и стараясь разделить с Ним этот трон. В высшей степени странно, что они думают, будто Дух Утешитель внушает им те умственные привычки, которые становятся постоянными элементами семейной неурядицы; что они осмеливаются обращать домашних богов христианства в безобразных идолов собственного приготовления, духовных кукол, которых наряжают как вздумается и которых мужьям остается только обходить с печальным презрением, чтобы как-нибудь не разбить и тем не навлечь на себя криков негодования.

74. Итак, я считаю, что, за единственным этим исключением, девочкам следует давать почти то же образование, что и мальчикам, с той же программой и тем же курсом; только образование это должно быть совсем иначе ведено. Женщина, какого бы ни была класса, должна знать все то же, что знает ее муж, но знать иначе. В его ведении должно быть основание и прогресс науки, а в ее – общее применение науки в обыденной жизни. И для мужчины, правда, было бы иногда гораздо разумнее изучить что-нибудь по-женски, ради непосредственного употребления, дисциплинировать и воспитать свои умственные способности в таких отраслях знания, которые впоследствии могли бы сделать его наиболее пригодным для общественного служения; но, говоря вообще, всяким языком или наукой, какие изучает мужчина, он должен овладеть вполне, а женщина должна знать тот же язык и науку, только насколько это знание даст ей возможность сочувствовать радостям своего мужа и его лучших друзей.

75. Заметьте, однако, что ее знание в тех пределах, до которых оно достигает, должно быть вполне точно. Существует громадная разница между знанием элементарным и знанием поверхностным, между твердой основой и пустым верхоглядством. Женщина всегда может помочь мужу тем, что знает хотя бы это было немного; тем, что знает наполовину или знает неверно, она может только досадить ему.

Но уж если делать какую-нибудь разницу между образованием девочки и мальчика, я бы сказал, что девочку, вследствие ее более быстрого умственного развития, надо ранее вводить в круг вопросов серьезных и глубоких, чтобы к естественной живости ее воображения и остроте ума прибавить еще серьезность и терпение; чтобы постоянно держать ее в области высоких и чистых мыслей; книги, которые вы ей даете, должны быть не более, а менее легкого содержания, чем книги, которые вы даете мальчику. Не буду вдаваться теперь в рассмотрение вопроса о выборе книг; скажу одно – смотрите, чтобы они не валились к ней на колени прямо из пачки, присланной из библиотеки для чтения, еще мокрые от последних, самых тонких брызг потока сумасбродств.

76. Или даже потока остроумия; потому что в деле столь соблазнительного искушения, как чтение романов, нам следует опасаться не столько дурного романа, сколько романа чересчур интересного. Самый пустой роман не произведет такого притупляющего впечатления, как низкие формы возбуждающей религиозной литературы, и самый дурной роман не так зловреден, как лживая история, ложная философия и несостоятельные рассуждения о политике. Но самый лучший роман становится опасным, если он лишает интереса действительную жизнь и увеличивает болезненную жажду ознакомления с такими ее сторонами, которые в действительности никогда не могут иметь к нам ни малейшего отношения.

77. Итак, я говорю только о хороших романах, а наша современная литература особенно богата такими романами. Прочитанные надлежащим образом, они могут принести серьезную пользу, так как это ни более ни менее как трактаты по нравственной анатомии и химии, разложение человеческой природы на ее элементы. Но таковой их задаче я не могу придавать большого значения; они почти никогда не читаются с достаточным вниманием, чтобы выполнить ее. Самое большее, что они могут сделать, это дать пищу раздраженно озлобленной читательницы и чувствительности читательнице доброй, так как каждая непременно воспримет из них то, что подходит к ее личному настроению или характеру.

Завистливых и надменных от природы Теккерей научит презирать человечество, кротких – жалеть его, а пустых – смеяться над ним. Точно так же романы могут оказываться полезными, наглядно изображая какую-нибудь истину относительно человечества, истину, о которой до сих пор мы лишь смутно догадывались; но живописность повествования является таким великим искушением, что даже лучшие из писателей не могут ему противиться и навязывают нам симпатии столь резкие и односторонние, что живость изображенного становится скорее зловредной, чем полезной.

78. В каком размере может быть допущено чтение романов – этого решать я не берусь; но утверждаю положительнейшим образом, что какие бы ни читались романы, какие бы ни читались стихи или исторические сочинения – в выборе их надо руководствоваться не тем, что вне их, а тем, что в них. Случайное зло, которое может попадаться или подразумеваться в сильной книге, никогда не повредит хорошей девочке, но пустота автора расслабляет ее, а его привлекательное сумасбродство ее развращает. Если же она может иметь доступ в хорошую библиотеку старых классических книг, всякий выбор бесполезен. Устройте так, чтобы ни современный журнал, ни современный роман не попадались на глаза вашей девочке, но как только день выпадет дождливый, пустите ее в старую библиотеку и оставьте в покое. Она отыщет для себя, что нужно; вы этого не сумеете, так как между способом образовать характер девочки и способом образовать характер мальчика существует следующее различие: мальчику вы можете придать надлежащую форму, обтесывая его резцом, как глыбу мрамора, а если он высшего сорта, можете выковать его в эту форму как кусок бронзы; но с девочкой – дело другое; из девочки вы не выкуете ровно ничего; она растет себе как цветок: без солнца она поблекнет, если не дадите ей достаточно воздуха – как нарцисс, засохнет в своем колпачке; если не поддержите ее в некоторые минуты ее жизни, она может упасть и испачкать в пыли свою головку; но связать ее нельзя; она должна так или иначе расти и складываться по-своему, душевно и телесно должна иметь

Выпустите ее в библиотеку, как выпускаете козочку в поле. Козочка отличит вредные травы в двадцать раз лучше, чем вы; разыщет также и хорошие, пощиплет немножко горьких и колючих, – полезных ей, хоть вы и понятия не имели о том, что они могут быть ей полезны.

79. По части искусства, пусть будут перед ней самые прекраснейшие его образцы и какою бы отраслью его она ни занималась, пусть занимается старательно и серьезно и научается понимать более того, что может выполнить. Я сказал: «прекраснейшие», то есть самые простые, правдивые и полезные. Заметьте эти эпитеты, они подходят ко всем искусствам. Примените их к музыке, к которой они, по-видимому, применимы менее всего. Я сказал: «правдивейшие», то есть такие, где ноты всего ближе и точнее передают значение слов или характер данного настроения; простейшие, то есть такие, где значение и мелодичность достигаются наименьшим количеством нот, и нотами наиболее выразительными; и, наконец, полезнейшие, то есть такие, где музыка еще увеличивает красоту и без того несравненных по красоте слов, так что каждое из них запечатлевается в нашей памяти в собственном ореоле звука и плотнее прилегает к нашему сердцу в ту минуту, когда мы нуждаемся в нем.

80. Не только по программе и курсу, но и еще того более – по духу пусть будет образование девочки так же серьезно, как образование мальчика. Вы воспитываете девушек так, как будто предназначаете их для украшения этажерки, а потом жалуетесь на их легкомыслие. Дайте им те же преимущества, какие даете их братьям, обращайтесь к тем же высоким инстинктам добродетели, – они вложены также и в них; учите и их, что смелость и прямота – столпы их существования, и неужели вы думаете, что они будут глухи к такому учению, они, столь смелые и честные даже теперь, когда, как вам известно, во всем нашем христианском государстве едва ли найдется хоть одна женская школа, где искренность и смелость детей по значению своему могли бы идти в какую-нибудь параллель с их уменьем войти в комнату; даже теперь, когда вся общественная система по отношению к способам устроения женской судьбы одна гнилая зараза трусости и обмана: трусости, выражающейся в том, что девушкам позволяется жить и любить только так, как понравится соседям; обмана, заключающегося в том, что ради удовлетворения собственного самолюбия мы слепим глаза девушки полным блеском самого низменного светского тщеславия именно в то время, когда все счастье ее жизни зависит от того, чтобы она видела ясно.

81. И наконец, вы должны давать им не только высокое образование, но и достойных наставников. Посылая в школу сына, вы обыкновенно призадумываетесь немножко над тем, что за человек – учитель; какой бы он ни был человек, вы даете ему полную власть над сыном и сами оказываете ему некоторое уважение; если он придет к вам обедать, вы не отсаживаете его за отдельный столик; вам известно также, что в колледже воспитатель вашего сына будет находиться под начальством какого-нибудь еще более важного лица, пользующегося глубочайшим вашим уважением. С деканом Крист-Чорча или ректором Тринити вы едва ли будете обращаться свысока.

Но каких наставников даете вы своим дочерям и какое уважение оказываете избранным вами наставникам? Может ли девочка придавать сколько-нибудь серьезное значение собственному поведению или уму, когда вы доверяете все образование ее характера, как нравственного, так и умственного, особе, с которой позволяете прислуге обращаться менее почтительно, чем с экономкой (как будто ответственность за душу вашего ребенка – дело гораздо менее важное, чем ответственность за варенья и соленья), и для которой сами вы считаете большою честью, если когда-нибудь позволите посидеть вечером в гостиной?

82. Я говорил о благотворном влиянии литературы и искусства на воспитание женщины. Но есть еще одна помощница в этом деле, помощница, без которой оно не может обойтись и влияние которой, взятое в отдельности, иногда делает больше, чем все остальное, взятое вместе. Помощница эта – прекрасная, дикая природа. Вот как описывается воспитание Жанны д’Арк:

«Воспитание, которое получила эта бедная девушка, было, по нашим теперешним понятиям, довольно низменное, но, с точки зрения более чистой философии, это было воспитание несказанно великое, непригодное для нашего времени только потому, что оно для него недостижимо.

Кроме духовных своих преимуществ, она всего больше была обязана преимуществам своей обстановки. Источник в Дом-Реми протекал по опушке огромного леса, где водилось такое множество фей, что приходский священник (curé) вынужден был каждый год служить там обедню, чтобы держать их в каком-нибудь порядке.

Леса Дом-Реми славились во всей стране; в них обитали таинственные силы, и древние тайны получали в них трагическую мощь. Были там монастыри, подобные мавританским храмам и пользовавшиеся княжескими правами как в Турене, так и в Германском сейме.

Во время заутрени и вечерни мягкие звуки монастырских колоколов далеко разносились в непроходимой чаще леса; у каждого монастыря была своя таинственная легенда. Монастырей было немного, и они были рассеяны так далеко друг от друга, что нимало не нарушали глухого уединения, царившего во всем крае; но все же их было достаточно, чтобы осенить покровом христианской святости страну, которая иначе казалась бы погруженной в языческое запустение».

У нас, в Англии, вам, конечно, нельзя теперь иметь лесов в тридцать шесть миль длиною; но все-таки вы могли бы, если бы захотели, держать для ребят парочку фей.

Только захотите ли вы этого? Представьте себе, что у каждого из нас за домом был бы садик, маленький, но такой, что дети все же могли бы в нем играть и бегать по траве, и что вы не имели бы возможности переселиться в другое место, а между тем доход ваш увеличился бы вдвое или вчетверо, если бы вы вырыли на лужайке шахту, а цветники обратили в кучи кокса. Сделали ли бы вы это? Думаю, что нет. Вам не следовало бы этого делать, поверьте, даже если бы это увеличило ваш доход не вчетверо, а в шестьдесят раз.

83. Тем не менее вы делаете это самое со всей Англией. Вся страна – не более как маленький садик, в котором едва хватит места для того, чтобы по траве могли бегать все дети, если выпустите туда их всех. И этот-то садик вы старательно превращаете в плавильную печь и заваливаете кучами пепла, а пострадаете от этого не вы, а эти самые ваши дети. Потому что всех фей вы не выгоните; есть феи плавильной печи, точно так же как феи дубрав, и первые их дары, по-видимому, «острые стрелы сильных», но последними их дарами будут «горячие угли можжевельника».

84. Но на этом пункте настаивать я не буду, хотя из всего, что я говорил, нет ничего, что бы я чувствовал сильнее; мы так мало пользовались властью природы, пока она у нас была, что утрата ее едва ли будет нам чувствительна. Как раз по ту сторону Мерсея у вас есть Сноудон и Менейские ущелья, а за болотами в Энгльси – тот могучий гранитный утес, увенчанный короной из вереска и омываемый морской пучиной, что когда-то считался священным; Голигэд или Гедланд, который и до сих пор производит внушительное впечатление, когда его красный огонь вспыхнет впервые сквозь бурю. Такие холмы, такие лазоревые бухты и проливы были бы вечно любимы греками и имели бы решающее влияние на дух народа. Сноудон – это ваш Парнас; но где же музы? Гора Голигэд – ваш остров Эгина; но где же храм Минервы?

85. Не хотите ли послушать, что под сенью этого Парнаса свершила наша христианская Минерва до 1848 года? Вот краткий отчет об одной Валлийской школе, помещенный на 261 стр. «Отчета о Валлисе», опубликованного комитетом Педагогического Совета. Дело идет о школе рядом с городом, в котором пять тысяч жителей.

«Затем я стал вызывать учениц другого класса, более многочисленного, по большей части недавно поступивших в школу. По словам трех девочек, неоднократно повторенным, они никогда не слыхивали о Христе, две из них никогда не слыхивали о Боге. Две из шести считали, что Христос на земле в настоящее время (мысль, пожалуй, не дурная), три ничего не знали о распятии. Четыре из семи не знали ни название месяцев, ни числа дней в году. По части арифметики умели сложить два с двумя, три с тремя, и только; головы их представляли совершенную пустоту».

О вы, женщины Англии! Начиная от принцессы, которая носит имя этого самого Валлиса, и кончая последней простолюдинкой, не думайте, что ваших детей можно привести в их истинное, мирное пристанище, пока те другие дети бродят по холмам как овцы без пастыря. Не думайте, что дочерей ваших можно возрастить в настоящей их человеческой красоте, пока прекрасный край, созданный Богом, чтобы служить им классной комнатой и местом игр, – в грязи и запустении. Вы не можете крестить их, как должно, в своих купелях в вершок глубиною, если не окрестите также в тех светлых источниках, которые великий Законодатель высекает непрестанно из скал вашей родины, – в светлых водах, которым язычник поклонялся бы во всей их чистоте, а вы чтите одним лишь осквернением. Вы не можете как следует привести детей к вашим убогим деревянным алтарям, пока не видите надписи, начертанной на темно-лазоревых алтарях, возносящихся к небу, – на горах, поддерживающих престол вашей родины, на горах, где язычнику в каждом облаке виднелись бы силы небесные; на этих алтарях, воздвигнутых не Богу неведомому, а Богом, который вам неведом.

86. Мы говорили до сих пор о характере женщины, о ее воспитании, о ее домашних обязанностях и о ее королевском достоинстве. Теперь приступим к последнему, самому обширному вопросу. Каковы ее королевские обязанности по отношению к государству?

Принято обыкновенно считать, что обязанности мужчины – общественные, а женщины – частные. Но это не совсем верно. У мужчины есть личные дела и обязанности, относящиеся к его дому, и обязанности и дела общественные, как расширение первых.

Точно так же и у женщины есть личные дела и обязанности, относящиеся к ее дому, и общественные дела и обязанности, соответствующие первым.

Обязанности мужчины по отношению к дому, как уже было сказано ранее, заключаются в обеспечении его существования и преуспевания, и охране его. Обязанности женщины – в устроении в нем порядка, спокойствия и красоты.

Расширьте обе эти функции. Обязанность мужчины как члена общества – содержать государство, содействовать его прогрессу и защищать его. Обязанность женщины как члена общества – поддерживать порядок в государстве, устроять и украшать его.

Точно так же, как, стоя у дверей своего дома, мужчина в случае надобности защищает его от обид и насилия, точно так же, но еще с большей преданностью, должен он стоять на страже отечества, и даже дом свой, если понадобится, оставлять на жертву грабителям, чтобы исполнить свое более важное дело вне его.

И женщина, подобным же образом, являясь в стенах своего дома центром порядка, бальзамом, врачующим страдания, зеркалом красоты, должна быть всем этим и вне его – там, где поддерживать порядок дело более трудное, страдания более настоятельно требуют облегчения, а красота встречается реже.

Точно так же как в сердце человека вложено инстинктивное стремление к исполнению настоящих обязанностей человека и инстинкт этот нельзя искоренить, а можно только исказить и изуродовать, отклонив от его истинной цели; точно так же как в нем есть инстинкт любви, который, будучи дисциплинирован надлежащим образом, поддерживает все святыни жизни, а будучи направлен ложно, подрывает их, но не должен делать ни того, ни другого; точно так же вложен в него и еще один неискоренимый инстинкт – любовь к власти, которая, будучи направлена надлежащим образом, поддерживает все величие закона и жизни, а будучи направлена ложно, – губит их.

87. Инстинкт этот пустил глубокие корни в самой сокровенной глубине сердечной жизни как мужчины, так и женщины. Бог насадил его там, и Бог там его сохраняет.

Тщетно и несправедливо осуждаете вы желание власти. Ради Бога и ради человека желайте ее изо всех сил! Но какой власти? Вот в чем весь вопрос. Власти разрушать? Лапы льва и дыхания дракона? Нет. Власти исцелять, спасать, руководить и охранять. Власти скипетра и щита; власти царской руки, врачующей прикосновением, связывающей врага и освобождающей пленника; престола, стоящего на скале справедливости, откуда можно сойти только по ступеням милосердия. Неужели вас не влечет к себе такая власть, неужели вы не желаете такого трона, неужели не хотите быть королевами вместо хозяек дома?

88. Давно уже английские женщины присвоили себе звание, которое прежде составляло исключительную принадлежность знати; в былые годы они довольствовались простым наименованием «gentlewoman», соответствующим наименованию «джентльмен»: но теперь они настойчиво требуют права на титул «леди», соответствующий в сущности только титулу «лорда».[23]

Я не осуждаю их за это; осуждаю только узость мотива, который ими при этом руководит. Я бы желал, чтобы, требуя и настаивая названия «леди», они требовали не только этого звания, но и той роли и тех обязанностей, которые с ним сопряжены. Леди значит «раздающая хлеб», как лорд значит «блюститель законов», и оба титула имеют отношение не к тому закону, который блюдется в доме, и не к тому хлебу, который раздается семье; а к закону, который охраняется ради толпы, и хлебу, который преломляется толпою. Так что лорд имеет право на свое звание, только постольку, поскольку он охраняет справедливый закон, постановленный его Господином, а леди имеет право на свой титул лишь по мере той помощи бедным представителям своего Господина, которую женщинам когда-то дозволено было распространить и на Него Самого, она имеет право на этот титул только в том случае, если узнают ее, как узнавали когда-то Его, в преломлении хлеба.

89. Это благотворное и законное господство велико и почетно не количеством тех людей, через которых оно передалось по наследству, а количеством тех, кого оно охватывает; оно всегда внушает благоговейную преданность, когда династия основана на долге, а честолюбие соразмеряется с милосердием. Вам хочется быть знатными леди со свитою вассалов. Пусть будет так; вы не можете быть слишком знатны, и свита ваша не может быть слишком велика, но смотрите, чтобы эта свита состояла из вассалов, которым вы служите и которых кормите, а не из рабов, которые служат вам и кормят вас; смотрите, чтобы толпа, которая вам повинуется, состояла из тех, кого вы утешили, а не обидели, кого вы освободили из плена, а не поработили.

90. Я говорил до сих пор о власти низшей или домашней, но все, что я сказал, не менее применимо и к власти королевской; вам открыт доступ к высокому званию королевы, если вы примете на себя ее высокие обязанности. «Rex et Regina, Roi et Reine, Правитель и Правительница, те, что правят, – творят правое», они отличаются от лорда и леди тем, что имеют верховную власть не только над телом, но и над духом; не только одевают и кормят, но направляют и учат. А ведь, сознательно или бессознательно, вы непременно должны царствовать во многих сердцах; от этой короны вы никуда не уйдете и всегда останетесь царицами; царицами для ваших возлюбленных, царицами для ваших мужей и сыновей, царицами, облеченными еще высшей таинственностью, для внешнего мира, который всегда преклонялся и всегда будет преклоняться перед миртовой короной и кристальным скипетром женщины. Но, увы, слишком часто вы бываете царицами нерадивыми и праздными, хватаетесь за свое величие в вещах ничтожных и пренебрегаете им в самых важных; допускаете, чтобы в человеческом обществе произвол и насилие распоряжались по-своему, наперекор власти, непосредственно дарованной вам князем мира, власти, которую злые из вас продают, а добрые забывают.

91. «Князем Мира». Заметьте это имя. Когда короли правят этим именем, когда правят им земные судьи и великие мира сего, и они, в пределах своего убогого положения, в своей человеческой мере, приобщаются его великой власти. Кроме них, нет правителей. Всякое другое начало есть безначалие. Все, кто правят «Божией милостью», князья и княгини Мира. Нет во всей вселенной ни одной войны, ни одной несправедливости, за которую вы, женщины, не были бы в ответе; не потому, что причинили ее, а потому, что не помешали ей. Мужчины, по самой природе своей, склонны к войне: они готовы драться по всякому поводу и без всякого. Ваше дело – указывать им этот повод и останавливать их, если повода нет. Нет такого страдания, такого горя, такой несправедливости на земле, в которой, в конце концов, не были бы виноваты вы. Мужчины могут выносить зрелище этих страданий, несправедливости и горя, но вы должны быть неспособны выносить его. Мужчины в пылу битвы могут, не замечая, топтать под ногами эти страдания; но мужчины слабы в участии и ограничены в уповании; только вы способны чувствовать все глубины муки и находить средства для ее исцеления. Но вместо того, чтобы стараться об этом исцелении, вы уходите прочь и запираете за собою ворота парка и калитку сада и равнодушно сознаете, что за оградой – целый мир в смятении; мир тайн, в который вы не смеете проникнуть, и страданий, которые не смеете себе вообразить.

92. Я положительно не знаю ни одного явления в человеческой жизни, которое казалось бы мне столь удивительным феноменом. Никакие глубины, до которых может пасть это человечество, раз оно утратило чувство чести, не удивляют меня. Не удивляет смерть скупца, роняющего золото из онемевших рук. Не удивляет жизнь сластолюбца, ноги которого окутаны саваном. Не удивляет убийство, совершенное одним человеком над одинокой жертвой, удар, нанесенный во мраке железнодорожного вагона или в тени болотных тростников. Не удивляет даже убийство, совершаемое несметным количеством людей над несметною толпою, убийство открыто и хвастливо свершаемое исступленными народами средь бела дня; не удивляют неизмеримые, невообразимые, нагроможденные от ада до рая преступления их священников и королей. Но что для меня непостижимо, удивительно и непостижимо, так это ваша нужная и кроткая женщина с ребенком у груди и с властью над этим ребенком и его отцом, властью, которая, пожелай она только ею пользоваться, была бы чище небесного воздуха и сильнее земных морей, была бы таким блаженным даром, который муж ее не отдал бы за весь земной шар, хотя бы он весь состоял из цельного, чистого хризолита, – и от этой-то власти она отрекается, чтобы играть в первенство с соседкой!

Странно, удивительно странно видеть, как в нетронутой свежести всех невинных чувств она выходит утром в свой сад, играет бахромою нежно-взлелеянных цветов, поднимает поникшие головки, безмятежно и тихо улыбается своей счастливой улыбкой, улыбается так только потому, что ее мирный приют обнесен маленькой оградой; а в душе ее между тем – если бы она только заглянула в свою душу – таится сознание, что за этой стенкой, обвитой розами, сорная трава до самого горизонта вырвана с корнем агонией человечества и затоплена потоками его крови.

93. Думали ли вы когда-нибудь о глубоком значении, которое имеет, или должен бы иметь, обычай осыпать цветами путь людей, которых мы считаем наиболее счастливыми? Вы думаете, что это делается затем, чтобы обмануть их надеждой, что и счастье точно таким же образом будет всю жизнь сыпаться им под ноги, что куда бы они ни пошли, они всегда будут ступать на такие же благоуханные травы и жесткая земля будет мягка для них под толстым покровом усыпающих ее роз? Если они рассчитывают на это, им уже наверное придется ходить по колючим и горьким травам, и единственный мягкий покров, какого коснется их нога, – будет покров снеговой.

Но им вовсе и не хотят подавать таких мыслей; старый обычай имеет иное и лучшее значение. Путь хорошей женщины действительно усыпан цветами; но они вырастают позади нее, а не впереди. «Стопы ее коснулись луга, и маргаритки заалели под ее стопами».

94. Вы думаете, это фантазия влюбленная, – пустая и нелепая! А что, если это правда? Выдумкой поэта вы также сочтете, может быть, и то, что

Но мало сказать о женщине, что она только ничего не губит на своем пути. Она должна давать всему жизнь; колокольчики должны расцветать под ее стопами. Вы думаете, это дикая гипербола? Извините, нисколько; я ничуть не преувеличиваю и говорю одну голую правду. Вы слыхали, вероятно, что цветы хорошо цветут только в тех садах, где их любят (думаю, что даже в этом заключается нечто большее, чем фантастический вымысел, но, положим, это только фантазия). Я знаю, вам хотелось бы, чтобы это была правда; вам нравилась бы волшебная сила, благодаря которой ваш ласковый взгляд сообщал бы цветам более яркую окраску; более того, – имел бы способность не только радовать, но и охранять их; если бы вы могли убеждать злой мороз, чтобы он миновал их, а связанных клубом червей, чтобы они их щадили, приказывать росе падать на них во время засухи, а в холод говорить южному ветру: «Поди-ка сюда, южный, дохни на мой сад, пусть заблагоухает по-прежнему». Это вы сочли бы делом очень важным! Но, как вы думаете, не важнее ли всего этого (и гораздо большего) то, что вы можете делать для цветов более прекрасных; цветов, которые благословляли бы вас за то, что вы их благословляете, и любили за то, что вы их любите; цветов, у которых такие же глаза, как у вас, такие же мысли и такая же жизнь, – которые, раз вы спасете их, будут спасены навеки? Разве не велика такая власть? Среди далеких скал и болот, – в темных, страшных улицах, – лежат эти слабые цветики; свежие листья их оборваны, стебли поломаны. Неужели вы никогда не сойдете к ним, не увидите их на маленьких душистых грядках, не загородите от сердитого ветра, на котором они дрожат? Неужели угроза утром будет всходить для вас, но не для них; и заря будет обдавать далеким сиянием исступленные «Пляски смерти»,[24] но никакая заря не дохнет на эти живые кущи роз, фиалок и жимолости, никакая заря не позовет вас в окошко спальни, называя вас не по имени возлюбленной английского поэта, а по имени великой Матильды Данте, той, что стояла на берегу блаженной Леты и свивала цветок за цветком в длинные гирлянды, никакая заря не скажет вам:

Неужели вы не сойдете к ним, к этим нежным, живым существам, чья возрожденная сила, воспрянувшая из земли и окрашенная небесной лазурью, поднимается могучим стеблем; чья чистота, омытая от праха, развернется пышным цветком обетованья? Они обращаются к вам, они ищут вас. «Фиалка лепечет – я слышу, слышу! Лилия шепчет – скорей!»

95. Вы заметили, что я пропустил вам две строчки в первом куплете? Вы думаете, я забыл их? Вот они:

Кто это, думаете вы, стоит там у калитки сада, еще более прекрасного, кто этот «один», который ждет вас? Слыхали ли вы когда-нибудь не о Магде, а о Магдалине, сошедшей на заре в свой сад и увидавшей, что кто-то ждет ее у калитки, кто-то, кого она приняла за садовника? Не искали ли вы Его много раз, искали напрасно целые долгие ночи? Вы искали Его, и искали напрасно, у ворот старого сада, где пылает огненный меч. Там вы не найдете Его никогда; но у калитки этого сада Он ждет вас; ждет, чтобы взять вас за руку и идти с вами осматривать плоды в долине, смотреть, хорошо ли растет виноградник и распускаются ли бутоны граната. Вы увидите Его там среди нежных плетей винограда, направленных Его рукою, увидите, как прорастают из-под земли кровавые семена граната, посеянные Его рукою; более того, – вы увидите сонмы небесных стражей, которые отмахивают своими крыльями голодных птиц с засеянных Им краев дороги и перекликаются в рядах виноградных лоз: «Отгоните лисиц, маленьких лисичек, что портят виноградник, потому что у винограда нашего нежные грозди!»

О вы, царицы, владычицы холмов и благословенных дубрав вашей родины, неужели у лисиц будут норы, и у птиц небесных гнезда, а камни в ваших городах будут кричать, обличая вас:

«Некуда, кроме нас, преклонить голову Сыну Человеческому!»