Есть в опыте больших поэтов

Черты естественности той,

Что невозможно, их изведав,

Не кончить полной немотой.

В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту.

Но мы пощажены не будем,

Когда ее не утаим.

Она всего нужнее людям,

Но сложное понятней им.

Недавно я говорила своим друзьям: «Не пропустите – в Москве будет с гастролями балет Иржи Килиана!» Это один из лучших балетмейстеров в мире. Пару лет назад я была на трех его постановках в Осло, ничего тогда еще не зная об этом человеке, и то, что я увидела на сцене, меня просто поразило. Мне как зрителю были непонятны две вещи. Первая – как этот гениальный человек смог все это придумать, представить в своем воображении, как вообще можно такое иметь в ментальном пространстве, откуда он это взял?.. Балетмейстер подобен архитектору: он визуализирует метафору, то, чего никак не увидишь… Или, наоборот, только ее и увидишь? А откуда берутся стихи? Музыка?.. Второе, чего я не понимаю: кажется, что его танцоры нарушают законы гравитации, их движения – виртуозны. В связи с этим я стала не просто думать, но и читать, что известно о мозге тех, кто танцует.

Мне не менее интересен мозг режиссера, постановщика танцев, композитора или архитектора. Посмотрим на танцовщиков. Танец – одна из человеческих универсалий, возможно, зародившаяся тогда, когда наши биологические предки перешли к прямохождению[98]. Работа, которую выполняет их нервная система, очень сложна, ведь они должны сочетать свои внутренние репрезентации, не осуществленные пока формы движений с концепцией того, что их движения означают. Когда человек танцует, у него активирован целый ряд зон в мозге. Это, конечно, прежде всего, гиппокамп и многое другое: Superior Temporal Gyrus – где осуществляется обработка слышимой танцором музыки, Putamen – выбор и организация движений с учетом их вероятностного прогнозирования или регулярности, диктуемой ритмом; Thalamus – координирует сенсорную и моторную информацию в случае нерегулярного или незнакомого ритма; Medial Geniculate Nucleus – направляет ритмическую информацию в Cerebellum (Lobules III, V & VI), который и синхронизирует движения с музыкой; Superior Parietal Lobule – кинестетически обеспечивает координацию движений ног. Совершенно очевидно, что даже «простейшие» движения танцора требуют вовлеченности многих зон[99].

Танцоры Килиана, профессионалы высокого класса, говорят, что во время репетиций после такой нагрузки у них болит буквально каждая клеточка, потому что им приходится выполнять движения, которые они никогда ранее не делали. Обыденное мнение, что танцоры – люди недалекие, а, скажем, математики – умные, разумеется, совершенно неправильно. Когда мы говорим, что кто-то – хороший танцор, он хорош не только потому, что его тело натренировано, как у олимпийского чемпиона, а потому, что все его движения содержательны, наполнены смыслами и эмоциями, их можно трактовать. Майя Плисецкая говорила, что современные балерины тренированы и растянуты гораздо лучше прежних, но это у большинства из них – акробатика; у лучших – совсем другое, и духовная работа, сопутствующая их творчеству, – огромна (в этом контексте я была поражена интервью с Дианой Вишнёвой, умной и тонкой).

Музыка сейчас тоже очень серьезно изучается когнитивистами[100]. Это делается вовсе не потому, что она никак ими не исследовалась раньше, а потому, что для ответа на самые главные антропологические вопросы нужно рисковать и браться за самые философски сложные проблемы (не только великое в малом – по аналогии с одноименной передачей, но и малое в великом):

Я вот все время себя спрашиваю, чем мы, когнитивисты, вообще занимаемся? Если мы хотим найти «адреса» когнитивных функций, то тогда мы делаем глупость: сам по себе вопрос об адресах и функциях поставлен неверно, или как минимум запоздало. Не столь интересно, какая часть мозга обрабатывает мое разглядывание картины, гораздо важнее, что происходит тогда, когда я смотрю на картину? Существует прибор, с которым многие работают (и я тоже): он отслеживает микродвижения глаз. Он помогает определить, на что именно и как мы смотрим, когда читаем или рассматриваем картину. Я очень люблю живопись и надеюсь, что немного разбираюсь в ней. Однажды, на конференции в Италии, мне предложили побыть испытуемой. И тогда я впервые села за этот прибор, рассматривать картину Вермеера. В общем, будь у меня какой-либо комплекс неполноценности, он бы тогда сыграл: оказалось, что все это время я смотрела на один манжет. Я не рассматривала ни выражения лиц, ни игру света и тени, я смотрела на манжет… И совершенно не задумывалась о том, куда был направлен взгляд; более того, несмотря на это, я смогла получить огромную и разностороннюю информацию об этой картине, хотя мои глаза вроде бы не рассматривали большую ее часть. Итак, нам интересен когнитивный путь и стиль, а не локализация функции в конкретном месте мозга.

И в случае с музыкой речь идет не просто о том, как и где «звучит флейта в мозге», а об ином видении мира. Человек способен понимать и использовать множество языков: это вербальный язык, жесты, математика, музыка и т. д., но не все они переводятся друг на друга. И музыка – совершенно особенный язык. Как говорил Шнитке, в музыке есть своя семантика. Есть и другие непереводимые языки. Скажем, когда мы начинаем описывать сон словами, то его суть исчезает. Попытка описать картину или кино также не возымеет успеха, так как на это по определению нужно именно смотреть. Когда у Феллини спрашивали, о чем его фильмы, он отвечал: «Если бы я мог это сказать, то сел бы и написал роман или эссе. Но я снял фильм, поэтому смотрите». Так что в музыке, конечно, есть свое содержание, не только эмоции, пусть его и нельзя описать. Другой вопрос, что чтобы его вытащить, нужно иметь не просто уши, а мозги, поскольку уши лишь принимают звук. Поэтому когда мы изучаем музыку, мы изучаем другое кодирование мира.

Сейчас установлено точно, что музыка физически меняет мозг. Растет количество и качество серого вещества, более того, музыка активизирует гены, от которых зависит допаминэргическая нейротрансмиссия, моторная активность, обучение и память[101]. У пожилых людей со временем затухает способность ясно распознавать речь. Я имею в виду не физический, а фонематический слух, так как деградируют отделы мозга, а не органы чувств (недостатки которых легко исправляются медицинскими приспособлениями). А люди, занимавшиеся музыкой на протяжении жизни, имеют невероятно разработанный слуховой механизм – периферический и, конечно, центральный, и потому не только распознавание речи и музыки у них сохраняется дольше, но и вообще ментальные функции, включая память. Также, например, известно, что у лондонских таксистов зоны мозга, которые отвечают за память, больше по размеру, чем у других людей. Исследование оркестрантов симфонических оркестров показало, что у них очень развита зона Брока. Все это подтверждает гипотезу эпигенеза, что образ жизни накладывает на мозг физический отпечаток.

Вообще же обучение мозга – это не только то, что мы делаем в классе, это то, что происходит каждую секунду. Мы знаем, в мозге все происходит параллельно, и у него есть множество разных стратегий. Я приведу одну метафору: работа мозга напоминает импровизацию джазовых музыкантов. Множество игроков (не обязательно нейроны, это могут быть и ансамбли нейронов или колонки, это неважно) сидят по своим местам и каждый живет, скажем так, своей жизнью. Но вот у них появляется какая-то творческая задача, и они куда-то съезжаются для ее выполнения – то есть образуются их связи, необходимые для данной работы. Так что нет универсального алгоритма для решения творческой задачи, и не может быть в принципе. Для «трафаретных» задач, вероятно, есть общие алгоритмы, хотя и это сомнительно, а для творческих – нет. У джазовых музыкантов нет нот и дирижера, большинство из них никогда не встречались. Они просто «случайно» собрались, начинают сыгрываться и в итоге играют[102].

Кстати, если бы я собирала коллектив, который должен был бы работать в каком-нибудь научном центре, то последнее место, где бы я искала свои кадры, – это среди отличников. Как говорил Эйнштейн, тот, кто слишком много читает и слишком мало размышляет, приучает свой мозг лениться. Ни в коем случае не хочу кого-либо обижать, но мне не нужен человек, который прочел пятьсот статей или помнит наизусть таблицы логарифмов: компьютер их помнит лучше. Мне нужен человек, который, образно говоря, умеет свободно мысленно бродить…

В мозге есть сеть, которая связана с контролем и вниманием. Ее часто сравнивают со световым лучом, сам Павлов сравнивал внимание с лучом фонарика. Она активна, когда мы слушаем сложную лекцию, решаем трудную проблему. А другая сеть связана с воображением. Фигурально говоря, она ассоциирована с почти медитативным состоянием, когда по мозгу «гуляет» неуправляемая мысль. По-английски это называется flow state. В этом состоянии зоны мозга, ответственные за концентрацию внимания, «отдыхают». Именно такое, почти прострацию, мы наблюдаем при сканировании мозга джазовых музыкантов во время импровизации. Это чрезвычайно ценное состояние. Именно в нем делаются открытия. Иное интересное состояние носит название REST. Но это вовсе не отдых, как в первый момент приходит в голову; это сокращение от random episodic silent thought – то есть мысль, которая случайно на что-то набредает.

Многие творческие люди говорят, что озарения приходят неожиданно, во время рутинных действий, никак не связанных с решаемой задачей: я смотрю телевизор, читаю книгу – и вдруг у меня образуется эта долго не появлявшаяся связь! История науки свидетельствует: открытие нельзя спланировать, кроме технических достижений (их может совершать и компьютер), и идеи приходят в голову, когда человек совершенно к этому не готов. Говоря в общем, для творчества необходимо снять когнитивный контроль и не бояться ошибок. Ошибки – это прекрасно. Да и кто скажет, что такое ошибка? С точки зрения классической физики Бор, Дирак и Шрёдингер только и делали, что ошибки…

Наконец, существует сеть сетей, затрагивающая многие отделы, которая обеспечивает способность быстро переключаться между разными участками. Почему нужно учить маленьких детей всему и сразу? Просто в случае, когда мы развиваем не только прикладные навыки, ребенку открываются большие возможности. Совершенно бессознательным образом он будет обращать внимание на какие-то незаметные для остальных вещи – а чтобы это происходило, мозг должен быть подготовлен: он должен знать, что такие возможности есть!

Я была когда-то на конференции в Германии, где слушала доклад с забавным названием: «Почему собаки не ходят в музеи?». Казалось бы, да, почему? С глазами у собак все в порядке, воздух в музеях есть. Ходи на здоровье… Но какой смысл ходить в музей, если не имеешь идеи того, что ты должен видеть? Так что – смотрят глаза, а видит – мозг. Человеку, которого не научили слушать классическую музыку, бесполезно ходить на симфонические концерты только потому, что у него есть уши: для этого нужна специальная подготовка и наполнение мозга. Про маленьких детей часто говорят, что они граждане мира. Почему? Потому, что ребенок до освоения родного языка слышит очень мелкие акустические различия, которые мы, взрослые, уже не слышим – они нам не нужны, а мозг ребенка еще не знает, как фонетически устроен тот язык, которым он будет пользоваться. Потом это окошко закрывается, поскольку начинает формироваться фонологическая сеть родного языка и, соответственно, то, что ребенок слышал ранее, он слышать перестает, поскольку эти звуки попадают в другую категориальную сетку.

Так что, никак не занимаясь танцами или музыкой, мы закрываем себе ряд дорог или, по крайней мере, существенно осложняем свое продвижение по ним. Мозг творческого человека многофункционален, нельзя также говорить, что математика – в левом полушарии, а художественное воображение – в правом. К идее такого разделения функций я уже давно отношусь скептически (ее блестящее время прошло). Так, например, известно, что анализ сложных музыкальных аккордов осуществляется в тех зонах, которые анализируют сложный синтаксис.

В Дании жил такой интересный человек, Пит Хайн. Он был физиком-теоретиком и, как он сам говорил, «играл в ментальный пинг-понг с Нильсом Бором». Одновременно он был художником, изобретал игры, придумывал мебель и посуду, совершенную с математической точки зрения, планировал города и писал остроумные стихи. В этом контексте – был он левополушарный или правополушарный человек? Другой пример: отец физика Р. Пенроуза выдумал невозможную лестницу, которая напоминает рисунки М. Эшера.

Я в свое время много думала: как Эшер придумал все это, ведь это сложные ментальные конструкции?

Позже выяснила: Эшер был другом семьи Пенроузов, его рисунки были вдохновлены штудиями математиков, теоретиков биологии, космологов… Конечно, есть зоны мозга, связанные с определенными когнитивными функциями – языком, зрительным восприятием, с пространственным восприятием и т. д., но все это очень условно. И в этом отношении огромный интерес представляет феномен синестезии, когда нейронная сеть захватывает несвойственные ей у обычных людей зоны из «нерелевантных» областей – вкус и цвет, да еще и числа или буквы. Причем сами синестетики не считают себя какими-то особыми людьми и не подозревают, что большинство не обладает теми же качествами[103].

Кузен Дарвина, Фрэнсис Гальтон в 1869 году написал книгу «Наследственный гений»[104]. И люди, которые сейчас занимаются вопросами наследственности, изучают семейные особенности и, соответственно, вероятность наследования этих особых способностей членов семьи. Например, интересна музыкальная семья Бахов или семья Ч. Дарвина. Мы видим мощный генетический компонент, который, к сожалению, часто сопровождается в таких семьях различной патологией (удивляться нечему: гений – это в любом случае патология, норма – это средний человек). Еще Аристотель писал о так называемой Геракловой болезни, она еще потом называлась Елизаветинской:

«Почему люди, блиставшие талантом в области философии, или в управлении государством, или в поэтическом творчестве, или в занятиях искусством, – почему все они, по-видимому, были меланхоликами? Некоторые из них страдали разлитием черной желчи, как, например, среди героев – Геракл: именно он, как полагали, был такой меланхоличной природы, а древние по его имени называли священную болезнь Геракловой. Да, несомненно, и многие другие герои, как известно, страдали той же болезнью… А в позднейшее время также Эмпедокл, Сократ и Платон, и многие другие замечательные мужи».

Гении дорого платят за свои способности: очень многие из них (а также их близкие родственники) страдают шизофренией или биполярными расстройствами (см. также замечательные исследования последних лет)[105]. У этих людей могут быть приступы сильного возбуждения, паники, полного неверия в себя, желание наложить на себя руки. В таких семьях много суицидов, много людей спивается. Здесь играют два фактора: генетический и противодействие социума. Гениальные люди все время вынуждены отбивать атаки. Так что неудивительно, что многие из них «пьют горькую»… Но что если мы от этой гениальности откажемся? У нас останутся те, кто сдал ЕГЭ, и нашу цивилизацию можно будет закрывать. Если Пушкин, Шекспир, Бродский, Моцарт и дальше огромный список людей – будут подвергнуты всеобщему тестированию, они его провалят, это ясно заранее. ЕГЭ измеряет только общие способности: умеешь считать – не умеешь считать… Не у всех гениев высокий IQ, потому что интеллекты бывают разные. Это не физический рост, где может быть общая шкала.

Независимость мышления – очень важное качество. Есть известное выражение – Think different. Творческие люди обучаются сами и начинают это делать очень рано. Свои необычные идеи, свои открытия они никогда не считают чем-то экстраординарным. Это для них самая обычная и очевидная вещь. Они часто не понимают, в чем, собственно, состоит их заслуга, если все так очевидно. Очевидно ИМ…

У таких людей, как правило, неприятности в школе, большая их часть умнее учителей. Они, конечно, не знают того, что знают учителя, но они могут быть умнее. И поэтому попадают в очень сложную ситуацию, оказываясь под прессингом общества. У меня был коллега, детский врач-терапевт, он рассказал такую историю. Один мальчик – тотальный двоечник в школе, сидя дома, будучи семи лет от роду, изобрел паровой двигатель. И не просто его изобрел, а собрал. Представьте себе: паровой двигатель на подсолнечном масле, брызгая этим самым раскаленным маслом, носится по квартире! При этом мальчика все считают дурачком. Так что творческие люди ведут свою жизнь в тяжелой конкурентной борьбе.

Добавлю, что есть еще и разные когнитивные типы. Среди творческих людей есть изобретатели, а есть инженеры. И это очень разные люди. Буквально вчера профессор Юрий Иосифович Александров, прекрасный московский психолог, приезжал к нам в Петербург на семинар. И он сказал одну вещь, которая и спорная, и абсолютно очевидная. Кто такие русские в когнитивном смысле? Это люди, которые могут подковать блоху. Как только начинается массовое производство таких блох, приходят немцы или японцы с конвейером и доводят технологию до совершенства. Но это уже нам не интересно: есть изобретение, это самое главное. Изобретатель и инженер – очень разные люди. Я как-то разговаривала с человеком, который работал с академиком Сахаровым, и задала ему дурацкий вопрос: «Был ли Сахаров гениальным ученым?». Ответ был: «Это был гениальный инженер». Я тогда не очень поняла его, а теперь понимаю. Физик Фримен Дайсон в своей статье писал, что в науке есть «птицы», а есть «лягушки»[106]. Птицы – это те, кто высоко летают и с большой высоты обозревают большие пространства. Но они не видят малого – бабочек, комаров, молекул – что не плохо, а просто факт жизни. А лягушки, наоборот, не видят небес, но прекрасно собирают бабочек и разглядывают молекулы. Сам Дайсон (по собственным словам) – лягушка, завидующая птицам. Эти два стиля соответствуют бэконовской и картезианской традициям мышления.

Наконец, так ли различны искусство и наука? Нет, они не различны. Открытия не совершаются по правилам, то же и в художественном творчестве. Я часто повторяю фразу: искусство – не десерт. Это не приложение и не дополнение к науке, и то, и другое – очень серьезно. Совершенно не очевидно, что из этого важнее. Логическое описание мира может быть препятствием для науки, поскольку мир текуч, его явления сложно рассортировать по «коробкам»[107]. Поэтому и постановка вопроса о левополушарных и правополушарных людях неправильна с самого начала. Как сказал Эйнштейн, интуиция – священный дар, а рациональное мышление – не более чем верный слуга. В этом плане не нужно сильно полагаться на компьютеры и вообще проекты искусственного интеллекта. И мозг, вполне возможно, не конструкция, что занимается «наукой», как мы привыкли думать после Аристотеля и Декарта, а скорее художник, который совершает некие иные действия, которые мы пока тщетно пытаемся превратить в понятные всем таблицы, описания и алгоритмы.

Природа бережет свои ресурсы и пользуется принципом оптимальности (наименьшего действия). Крупнейшие математики (Бернулли, Лейбниц, Ньютон…) решали так называемую задачу о брахистохроне (нужно было найти форму кривой, по которой частица «скатится» из точки А в точку В за кратчайшее время). Огромный и универсальный смысл, в том числе и теологический, и красота этой задачи осознавались и тогда. Возможно, наш мозг умеет в счастливый момент творческого акта внезапно, минуя тщательные шаги и сложные алгоритмы, приходить к озарению и пониманию нерешаемой до того проблемы именно в таких размерностях – и совершенно неважно, наука это или искусство.