В любой области найдите самую странную вещь, а затем исследуйте ее.

Мы никогда не поймем ничего, если не найдем какие-то противоречия.

«Реальность странного свойства» – так определил Вернер Гейзенберг открывшуюся перед физикой весной 1924 года необычную картину квантового мира. А мир мозга еще сложнее мира физики: он включает в себя и физику, и химию, и биологию, и, кроме того, тот трудноуловимый и слабо формализуемый мир нашего «Я», которому были посвящены наши диалоги. Может быть, именно в силу этой сложности наука о мозге не располагает столь ясными парадигмами и не развивается через такие же кризисы противоречий между теориями и фактами, как физика.

Тем не менее в глубинах мозга обнаруживаются факты, которые – если их правильно понять – взрывают наши привычные представления. Они не являлись целью обсуждения во время диалогов, но незримо определяли многие из движений нашей мысли.

Вот лишь один из них – когнитивная специализация нейронов. Суть этого феномена в том, что отдельные клетки мозга оказываются удивительно привязанными к конкретным элементам нашего субъективного опыта: к местам, где мы побывали, к объектам, с которыми взаимодействовали, к знакомым людям, известным фильмам, их персонажам и так далее. Это могут быть как объекты неживой природы – стол, машина, Эйфелева башня, здание Сиднейской оперы, гора Фудзияма, – так и живые существа: различные животные, популярные актеры, футболисты, политики, персонажи мультфильмов, члены семьи или даже ученые, проводящие эксперимент с испытуемым. Кажется, что в основе каждого элемента нашего субъективного мира – каждой частицы «Я», каждой крупицы знания – лежит группа нейронов, специализировавшихся на этом опыте.

И это не только свойство человеческого мозга – подобная закономерность свойственна и нервной системе других животных. У новорожденного цыпленка, в первый раз увидевшего свою мать – будь то курица или даже отдаленно напоминающий ее объект, – в мозге формируется группа из нейронов, которые ярко реагируют всплеском своей активности каждый раз, когда цыпленку показывают изображение запечатленного им объекта.

Более того, это не просто активность, лишь сопровождающая восприятие. Если такие нейроны избирательно активировать в мозге методами оптогенетики, животное начинает вести себя так, словно соответствующий объект действительно появился перед ним. Этот эффект поразителен: в мозге мыши, насчитывающем около 70 млн нейронов, активации всего пары клеток, связанных с изображением, сигнализирующим о пище, оказывается достаточно, чтобы животное повело себя так, как будто оно действительно увидело этот образ на темном экране монитора. «Имплантированными в мозг галлюцинациями» назвал этот феномен журнал Nature.

Эти факты настолько контринтуитивны, что Лейбниц в знаменитом мысленном аргументе с мельницей отрицал любую возможность подобного:

Если мы вообразим себе машину, устройство которой производит мысль, чувство и восприятия, то можно будет представить ее себе в увеличенном виде с сохранением тех же отношений, так что можно будет входить в нее, как в мельницу. Предположив это, мы при осмотре ее не найдем ничего внутри ее, кроме частей, толкающих одна другую, и никогда не найдем ничего такого, чем бы можно было объяснить восприятие.

Сегодня мы вошли. Проверили. И нашли. И ничто в классических концепциях физиологии не говорило, что мы должны были увидеть такие феномены. Даже сегодня их глубинное значение до конца не осмыслено. «Клетки?!» – слышу я восклицания – «Это уровень, до которого следует опуститься для понимания законов становления собственного “Я”?» Да, следует. «Значит, мое “Я”, мою личность можно свести, разложить до уровня отдельных нейронов?» Нет, не значит.

Наше «Я» действительно определяемо нашими когнитивно специализированными нейронами. Эти клетки собираются в группы, в нейронные облака, вбирают в себя образы, память, язык, культуру. Их взаимодействия способны порождать все новые и новые когнитивные группы – уже и в отсутствие контакта мозга с внешним миром. Но они сформированы нашим индивидуальным опытом, а он ведом совсем иными, не физиологическими законами причинности. И возникающие в его результате структуры образуют в мозге уже иной, надфизиологический уровень существования.

Именно в этот момент мир мозга становится сложнее мира физики. Мозг, как особая сущность, не сводим ни к физической, ни к химической, ни даже к физиологической реальности. Его истинное пространство, содержащее «Я», рождается из двух видов движения – горизонтального и вертикального. Вертикальное взращивается горизонтальным, горизонтальное питается вертикальным. Их отношения – основа для переходов вверх и вниз по лестницам замка нашего «Я».

Возможно, что-то подобное имел в виду Гёте, писавший в своих заметках об анализе и синтезе, что только они оба вместе, как выдыхание и вдыхание, составляют жизнь науки, и добавлял, что лишь тот, кто достаточно отчетливо ощущает в себе синтез, имеет право на анализ.