Это было похоже на то, как если бы земля ушла из-под ног, и нигде не было видно прочного фундамента, на котором можно было бы строить.

Ничто не возведено на камне, все построено на песке. Но мы должны строить так, как если бы песок был камнем.

«Мой метод заключается в том, что я пытаюсь высказать то, что я сам еще не до конца понимаю», – говорил Нильс Бор. «Он высказывает свое мнение, как тот, кто постоянно движется на ощупь, и никогда – как тот, кто обладает окончательной истиной», – описывал эту его особенность Альберт Эйнштейн.

Это движение на ощупь, искания и сомнения пронизывали и наши диалоги. Мы еще далеко не научились ориентироваться в том многомерном пространстве, которое приоткрывается нам в собственном мозге. Как конкретно устроены чертоги нашего «Я»? Где в нем обитает сознание? Оно – форма или процесс? Материально или идеально? Причинно или эпифеноменально? Тем, кто годами ищет ответы на эти вопросы, знакомо отчаяние Сьюзан Блэкмор в предисловии к ее объемной монографии о сознании: «У меня больше нет сил думать об этой бессмысленной проблеме!»

Как это напоминает признание одного из блестящих умов эпохи становления квантовой физики – Вольфганга Паули: «Физика слишком сложна для меня. Я жалею, что не заделался комиком в кино или кем-то в этом роде, лишь бы больше никогда и ничего не слышать о физике». Ричард Фейнман был на этот счет более лаконичен, но не менее честен: «Я думаю, что могу с уверенностью сказать – никто сегодня не понимает квантовую физику». А в нашей области неясность еще больше: мы пока боремся не с интерпретацией уже полученного ответа, а с формулировкой самого вопроса. «Если вы думаете, что у вас есть решение проблемы сознания, – вы не поняли саму проблему», – определяла это Блэкмор.

Источник такого рода сложностей понятен – он вплетен в саму природу поисков на границе с неизвестным. Эйнштейн писал: «Не следует стремиться к целям, которые легко достижимы. Необходимо развить в себе интуицию на то, чего едва-едва можно достичь лишь ценой предельных усилий». Чувства отчаяния, безнадежности – характерные спутники попыток нащупывания этого «едва-едва» – пробных заходов в ту часть тьмы, пролить свет на которую у ученого не хватает сил даже с помощью его высших усилий.

И тем не менее, несмотря на это ощущение неуверенности, неустойчивости почвы под ногами, сквозь наши диалоги проходило и другое чувство, также выраженное в словах Эйнштейна: «Без веры в то, что возможно охватить реальность нашими теоретическими построениями, – без веры во внутреннюю гармонию нашего мира – не могло бы быть никакой науки». Сложно перечислить все источники такой убежденности. Она берет свое начало со знаний университетских лет, затем десятилетий собственных исследований, сотен конференций, тысяч прочитанных статей и книг. Все это вместе создает трудно формализуемое, но устойчивое чувство: мир нашего «Я» представляет собой нечто единое, внутренне согласованное и упорядоченное. Слишком многое из известных науке фактов противоречило бы обратному.