Первое ощущение, которое возникает при чтении расшифровок диалогов, – они не заслуживают того, чтобы увидеть свет. Все в них «не так», не соответствует канонам строгих академических требований: формулировки не отточены, высказывания не подкреплены фактами, обсуждение не выстроено в стройную логическую последовательность. Разговор постоянно ветвится, петляет, вновь и вновь возвращается к одним и тем же темам, подобно спиральным лентам лиц на гравюре Эшера.
Но все же есть в этих диалогах и другая, значимая сторона. Они дают возможность увидеть обычно скрытый от широкой публики режим работы науки – не глянцевой и парадной, уверенно приумножающей открытия, а сомневающейся, ощупью пробирающейся в тьму скрытой реальности. Поэтому эти обсуждения позволяют заглянуть за границы страниц академических руководств и научных журналов – туда, где знанию предшествует неясность, где мысль еще только ищет слова для смутно открывающегося.
Заглядывание в эту внутреннюю лабораторию научных изысканий, может, будет чем-то полезным и тем, кто еще не пришел в науку, но вглядывается в нее как в возможный путь. Мне, росшему в окружении книг библиотеки моего деда, особенно запомнились те тома научных конференций, которые содержали стенограммы обсуждений докладов выдающимися учеными. В этих неформальных обменах мыслями можно было найти идеи, определявшие развитие науки на годы вперед. Я и сейчас, десятилетия спустя, с благодарностью узнаю на полках корешки этих книг и возвращаюсь к страницам содержащихся в них дискуссий, хотя экспериментальные данные, ставшие поводом для этих обсуждений, давно уже утратили свою актуальность.
Разумеется, такой modus vivendi характерен для любого поиска. «Кто ищет, вынужден блуждать», – замечал Гёте. «Новые тропы открывают лишь те, кто готов заблудиться», – вторил ему Эдмон Ростан. «Нельзя открыть новые земли, не теряя берег из виду», – писал Андре Жид.
В науке это тоже происходит на границах, за которыми привычные научные ориентиры теряют свою надежность. В середине XX века подобные искания начались на пересечении биологии, нейрофизиологии, лингвистики, кибернетики, теории информации и самоорганизации. Норберт Винер, Клод Шеннон, Грегори Бейтсон, Маргарет Мид, Уоррен МакКаллок, Алан Тьюринг, Грей Уолтер, Росс Эшби, Алексей Ляпунов, Николай Тимофеев-Ресовский – сами имена участников этих дискуссий Cybernetic Group в США, Ratio Club в Англии, домашних семинаров Ляпунова в России говорят сами за себя. Приблизительно в эти же годы родилось и то, что впоследствии стало называться когнитивной наукой.
Однако когнитивная революция прошлого века так и осталась незавершенной. Главный вопрос – как материя мозга рождает субъективное явление – по-прежнему открыт. И мы вновь оказываемся в точке, где путь заранее не прочерчен и двигаться приходится как в сумерках по заболоченному лесу. Берега исчезают из виду, каждый шаг сопряжен с неуверенностью, а смутные очертания, всплывающие из тумана, еще не имеют имен.
На что еще это похоже в опыте науки? В каком-то смысле – на ситуацию в физике первой трети прошлого века. Тогда, как и сейчас, эксперименты приносили странные факты, которые не укладывались в привычные представления. Тогда, как и сейчас, возникало чувство неуверенности – что именно открывается перед взором? Но тогда, как и сейчас, поиск вело интуитивное ощущение, что за этой зыбкостью и парадоксами скрыта глубинная логика природы.