Глава 15 Свадебка

Суженого и на коне не объедешь.

Пословица

— Лагода, пора… В храм люд, разодетый тронулся! Ликует, молодых созывает! — возвестила Веселёна, заканчивая праздничное убранство невесты-сестры своей.

Лагода в крайний раз взглянула на своё безотрадное, да дивно ладное отражение. Хороша невеста! Сарафан её, хоть и нáскоро скроенный, без вычур и прошв, ан медово-золотистым цветом пленял взор, оттенял красу дивных волос любимицы Светозара! На головушке покоился низенький кокошник (ибо пышным его не додумались мастерить к сему событию), искусно украшенный жемчужными подвесками — подницами. И к кокошнику, и к подницам, и к коснику, сразу видно было, один мастер приложился, потому как одним узором и той же алою каймою пестрели сие убранства. Поднесла невесте этакую лепоту в дар ещё поутру Вышенега со словами:

— Давно в схроне моём таилось убранство дивное! Берегла для суженой Гордея! Верила, дева его наденет всех милее его сердцу.

Смолчала в тот миг Лагода, глаза опустила к долу, сжалилась над будущей свекровью — о Гордее худого и слова не сказала. Тут в самую пору девчата закружили — на девичник увели. Не терпелось Веселине принять ленту-«волю»[1] из рук сестры старшей, любимой.

А нынче…

Веселина уж закрепила крайним косник и снова роптать:

— Лагодка! Идём, сестрица!

— Сказала же, без отца и шагу к алтарю не сделаю! — последним капризом тешила себя Лагодка, тем самым вытребовав намедни у Гордея-князя еще день свободы девичьей.

Выпалила и слезу пустила.

— Веселина, почему он так поступил…? Простить не смогу, как с этим жить, скажи, милая?

— Ну, будет, будет, Ладушка! Не плачь! Видно же, Гордей Милорадович виниться пред тобою! Вымолит прощенье, верую я! И ты веруй! Стерпится-слюбится! Ну как можно устоять при виде красы твоей⁈ Да ведь ты сама говорила, не помнишь, как и сама себя вела во хмелю! Может, ты сама повод дала, а теперь не помнишь ничего… Поговори с ним, не избегай, как ноне!

В светёлку вошла Яринка и доложила:

— Светозар Всеволодович в Ненаглядово прибыл, спéшился, у крыльца дожидается.

Бросилась Лагода бежать сквозь чертоги Гордеевы в поисках объятий отцовых.

— Отец! Как же я коротать век смогу без тебя, сестёр, Доброграда⁈

— Ясынька[2] моя, не рви душу! Брак — не клетка, не темница! У милостивого мужа всегда жена досужа! Не навек прощаемся! Будь умницей! — бодро поучал Светозар, сам слезу еле сдерживая.

Поучал, голубил, правды не скрывал:

— Радомир и слушать об откупе ничего не возжелал, замыслил мстить Огнеславу! Дружину созывает! Ни сегодня-завтра выступит в спасовские земли! Только и уверил, что на Гордея Милорадовича зла не держит, да и меня врагом николиже[3] не сочтёт. Однако кто наперекор ему встанет, грозится не пощадить! Мне Гордей Милорадович по нраву, ведаешь про то… да всё же брат он Огнеславу! А коли на защиту его станет, к щиту, мечу приложится⁈ Вона, где от тебя благоразумия жду! Ты ему женою теперь будешь. Муж — голова, все про то знают, да жена — шея… Ну что тебя учить, золотко моё! Я по рукам и ногам мировою связан! Эх! Властелина не посрамилась… ОТЦА ножом в спину…

В это время конный Белояр заявил о цели своего прибытия:

— Светозар Всеволодович! Негоже гостей, жениха заставлять ждать у алтаря…

Всю дорогу до церкви и во время венчания Лагода боле и словом не обмолвилась ни с кем. Лишь традиционную клятву, как и полагается у православных, тихо проронила: «Я, Лагода, дочь Светозара Доброградовского, беру тебя, Гордея Милорадовича, в мужья…».

Да праздничное застолье никого из гостей не заставило скучать!

Величальные песни лучшими голосами Ненаглядово были исполнены. Пиршественные угощения лучшими стряпчими изготовлены. Тосты сыпались один за другим, яко пряники да леденцы из прохудившейся скатерти-самобранки. Свадебные плясы весёлостью да задорностью всех разом сманили в хороводы.

Жених светился от счастья и хмеля, да дивно ладно отплясывал вприсядку.

В свой час Лагоду не без труда вывел в круг Светозар, дабы невеста смогла исполнить свой изящный, спокойный танец, особую красу коему придавали взмахи вверх цветистого платочка.

Не успела новобрачная смятение одно погасить, как дружка — свадебный златоуст — заставил её своё почётное место занять и в иных традиционных не менее волнительных обрядах: повивание[4] , раздача молодожёнами каравая, укладывание молодых[5] и подклет[6] .

Крайний обряд выдержать Лагоде труднее всего было. Веселина глазами умоляла покориться сестру воли отцовой. И невесте пришлось безучастно играть свою роль, пока гости да родственники не покинули новобрачных в хлеву[7] , заранее уготованному к первой брачной ночи.

Как только шумная толпа во главе с дружкой оставила молодых одних, Лагода выпалила:

— Не жди, Гордей Милорадович, и дале потаки! Лицедейство можно прекратить, нет зрителей уж средь нас!

— Можно! — согласился Гордей. — Но кашу одной ложкой мы съедим, куриной ножки отведаем! Голоден, что волк! Иль ты притомилась и спешишь лечь в постель, жёнушка⁈

И Гордей, забавляясь, подставил правый сапог для древнего свадебного обычая разувания женою мужа.

Лишь своё негодованье поспешила выдать Лагода, подпершись обеими руками в боки.

А Гордей набрал деревянной ложкой каши побольше и, улыбаясь, протянул испробовать новобрачной первой.

Тут «нетерпеливый» дружка словно подыграл князю под дверью традиционным вопросом:

— Свершилось ли?

Встрепенулась Лагода и забегала глазами со створок дверей на мужа и обратно.

А Гордей не спешит отвечать, наново ложкой манит невесту обряд, сулящий счастье в семейной жизни, разделить. Игриво нахмурил брови и будто приготовился жаловаться златоусту.

Уступила Лагода, наклонилась отведать каши, но сперва прошипела:

— Помни, Гордей Милорадович, я обещала тебе у реки жизнь несносную!

Продолжая потешаться, Гордей показал жестом нехотя жующей невесте, что пора и курицу разделить вместе, и хлеб разломать. Дружке в ответ радостно выкликнул:

— Белояр, и я гостем буду на твоей свадьбе весёлым да нетерпеливым!

Белояр ответил хохотом, из двора прокатился звон наполненных ендов — мóлодцы не давали за дверью клетнику[8] скучать.

Со смаком уплетая уготованные молодым на двоих яства, Гордеюшка надеялся, Лагода разделит с ним трапезу, затянется беседа, и перестанет она пребывать в смятенных чувствах (первая ночь — смущения со стороны невесты не избежать, надо набраться терпения). Одначе Лада так и не притронулась боле ни к чему. Тогда князюшка решил действовать по-иному.

— Ну-ка, жёнушка, слей мне нá руки воды с кувшина!

На удивление, Лагода выполнила просьбу. Она не знала, куда себя деть, невольная дрожь рук выдавала её волнение. Боязно ей было глазеть на сооружённое ложе. А если не сдержит слово Милорадович, данное в ночь купальскую: «В одном могу уверить, коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь!»

— Теперь рушничок подай!

Утирая руки, князюшка насвистывал мелодичную песню.

— Пора унять твою дрожь! — хрипловато прошептал Милорадович. Он достал из-за пояса клинок, вытянул его из ножен и направился к брачному ложу, свободной рукой потянув за собой упирающуюся Лагоду. — Хотел было я иначе встретить рассвет с тобой, но слово дал тебе…

Внезапу он отпустил оторопелую Лагоду и слегка полоснул клинком свою ладонь, вытянутую над постелью. Алая кровь мужнина по капле окропила белоснежную простыню.

— Не придётся Светозару поутру пить с дырявой ендовы! Но за ТО, Лагода, хочу слышать голос твой всю ночь. Не было у нас времени узнать друг друга лучше. Не вдоволь ему быть и ныне. Знаю от отца твоего, Запалов дружину ведёт на Спасово. Брани не избежать! С отцом отправишься в Доброград, покуда междоусобица не разрешится. Да что ж ты так дрожишь!

Гордей накинул на Лагоду свой праздничный охабень, растер плечи её и насильно усадил на постель. Протянул ей кубок с вином, заставил изрядно хлебнуть. И согреется, и язык развяжется.

— Не зверь я, Лагода! Не кусаюсь!

[1] Лента-«воля» — на девичнике кульминационным моментом являлся ритуал потери красоты («воли»). Исполняя протяжную песню, подруги снимали с невесты платок, надетый во время сговора, и расплетали девичью косу, вынимая из нее «волю» — ленту, которая символизировала девичью красоту и свободу. Как правило, «воля» передавалась младшей сестре невесты, а если ее не было, то незамужней подружке. После этого ритуала невеста в окружении подруг шла в истопленную баню.[2] ЯСЫНЬКА то же, что ясочка(от яска «звезда»): ласковое обращение к девочке, девушке и женщине.[3] НИКОЛИЖЕ нареч. Разг. устар. То же, что никогда.[4] Повивание — особый обряд в день свадьбы, когда невесту причесывали и меняли ей головной убор на новый — замужний. Сваха прикрывала ее от сглаза фатой, заплетала две косы «на бабий манер» и укладывала их пучком или «рожками». А поверх прически надевали головной убор, обозначающий новый социальный статус. Это был чепец или почапушник, сорока или кукошник — в зависимости от региона.[5] Укладывание молодых — Вечером (или ночью) осуществлялось «укладывание молодых». Пир в это время часто продолжался. Первым в брачную комнату входил дружка и ударял кнутом по постели, отгоняя нечистую силу. Иногда на кровать ложилась крёстная и требовала выкуп за постель. Затем молодых оставляли одних, поставив у дверей охранника клетника , чтобы отгонял загулявших гостей или нечистую силу. Наедине новобрачные обязаны были исполнить ряд обрядовых действий, по поверью, обеспечивавших счастливую семейную жизнь, достаток и рождение здоровых детей: съесть кашу одной ложкой, разорвать вместе отварную курицу, разломать пополам и отведать хлеб. Затем молодая спрашивала у мужа разрешения лечь с ним в постель, а он не давал ответа сразу, заставляя просить два-три раза. На Русском Севере сохранялся древний обычай разувания : молодая снимала правый сапог мужа, а он ударял её плёткой, которую вынимал из левого сапога. В брачную ночь к дверям несколько раз подходил дружка с вопросом «Свершилось ли?». На следующее утро (иногда — спустя лишь несколько часов) дружка, сваха или свекровь «будили» молодых стуком в дверь или по тазу, криками, битьём посуды, игрой на балалайке или гармони. Часто после «бужения» гостям демонстрировали признаки «чести» ( девственности ) невесты — рубашку или простыню. В других местах о девственности невесты свидетельствовал жених, отъедая с середины или с краю яичницу , блин или пирог , или отвечая на ритуальные вопросы вроде «Лёд ломал или грязь топтал?». Обычай проверять невинность невесты (иногда и жениха) известен в основном в южнорусских сёлах и на Урале. В северорусских деревнях интимная жизнь людей считалась делом семейным, не подлежащим разглашению, хотя целомудренная девушка также ценилась выше. Обычай проверки честности объясняется представлениями о ведении половой жизни для рождения детей, а не получения плотских удовольствий. Если невеста оказывалась «нечестной», её родителей и сваху могли подвергнуть осмеянию, повесить на шею хомут , подать пиво отцу в дырявом стакане. После брачной ночи молодых отправляли в натопленную баню. Проводы молодых в баню с брачной постели сопровождались родственниками, песнями эротического содержания. В южнорусских сёлах молодые умывались колодезной, речной или озёрной водой.[6] Подклет — устар . Одно из значений: первая брачная ночь.[7] Первая брачная ночь в хлеву. В старину на Руси лучшим местом для проведения брачной ночи являлись vip-места в хлеву, на сеновале, в бане, чулане и т.д. А все потому, что нужно было обмануть злых духов, норовящих разрушить семейный союз подлыми кознями. В некоторых селах ложе новобрачных предварительно избивали кнутом, чтобы изгнать нечистую силу. Как известно, в приданое невесты обязательно входили спальные принадлежности. Этим бельем и застилалось брачное ложе, которое сооружалось на высоком деревянном настиле. На доски укладывались снопы сена, мешки с мукой, матрасы, перины, подушки. Все это красиво застилалось приданым невесты, а под брачное ложе укладывалось несколько поленьев и кочерга. Все это служило обязательным ритуалом, необходимым для благополучия и плодовитости семьи. Молодоженов провожали на брачное ложе в сопровождении шумной толпы, с фривольными шутками, прибаутками и песнями. А у входа в опочивальню ставили «стража», охраняющего молодых от злых духов, а еще более, от гостей, продолжавших веселье. Оставшись наедине, молодожены приступали к выполнению ритуалов, служившими залогом будущей счастливой семейной жизни, обеспеченности и здорового потомства. Перед сном полагалось съесть хлеб и курицу, символизирующие семейное благополучие и плодовитость. В понимании наших предков, залогом счастливой и согласной супружеской жизни служила кротость и покорность жены мужу. Свое смирение новобрачная доказывала, снимая сапоги с ног мужа и, спрашивая позволения разделить с ним постель. Спокойно забыться сном после дневных волнений новоявленным супругам не позволялось. Первая брачная ночь традиции которой заключались в обязательном совершении супружеского долга, периодически контролировалась посещением дружки, интересовавшегося, свершилось ли соитие новобрачных. В случае благоприятного исхода событий, вопрос тут же становился достоянием всеобщей гласности, что дружно отмечалось обильными возлияниями пировавших гостей. Радостная весть сопровождалась откровенными частушками и песнями, повествующими о произошедшем между молодоженами событии.[8] Клетник — устар. Охранник во время подклета (первой брачной ночи).