Глава 14 Мавка

Была вина, да прощена.

Пословица

— Что ж ты, Огненная, творишь⁈ — возмущался Гордей, с трудом вытянувший Светозаровну на брег камышистый. Рана на плече его еще не затянулась должным образом. А ему пришлось за ней вплавь добираться, с того самого места, где зашла княжна в реку. Да поначалу не думал он, что княжну придётся спасать. Приметил он, что далéче заплыл один из обрядников, когда сам пытал хороводников, кто да где Лагоду видел. И кинулся нерадивого вызволять из быстрины[1] …

Измученная борьбою с водной стихией Лагода чует да в толк неймёт, кто говорит (Царь Морской, аль Гордей?), поелику бела как смерть, где уж ответ держать, коль водой приходится давиться. Гордей вмиг действовать — привстал на одно колено, уложил чревом княжну на своё бедро и давай сжимать её стан, дабы помочь совершенно опорожниться страждущему нутру.

— Ну давай, сладкая! Меня не стыдись! Отдавай земле сполна!

Повиноваться пришлось Ладе…

— Как?.. Что со мной?.. Почему?.. — еле ворочала языком едва оправившаяся Лада.

— Тш-ш-ш-ш! Всё. Всё. Испугалась, глупенькая⁈ — Гордей притянул наконец к себе княжну, к груди прижал её, трясущуюся телом. — Водяному меньшухой[2] удумала стать? — не удержался, поддразнил успокоившийся и сам Милорадович. Мыслил: «Заслуга Бога[3] , аль Божества[4] , всё одно кого, важно лишь — спасена!!! Тьфу! В такой миг и сам уверуешь в кого бы то ни было!» А вслух серчать: — Ты зачем далеко от берега заплыла⁈

— Не ведаю…– блеяла дочь Светозара.

— Не ведаю! Ты сколько хмеля приняла⁈ ЗАБАВУ нашла⁈ — возмутился князь, догадываясь, что хмелем Лагодка одурманена ладно. — Чтоб вас всех обрядовцев! Разгоню язычников с земли своей! Нонче же поутру! Все капища сравняю с землей! Вот сумасбродные! — полувсерьёз, полушутя возбранялся Милорадович.

Лагода, ослабелая прикрыла глаза да вся обмякла. Лунный свет неярок, а всё же узреть многое дозволяет.

— Эй, забавница, очнись! Нести не смогу! В мокром сарафане околеешь и в летнюю ночь! Я кому говорю⁈

Легонько встряхнул — без толку. Сердце гулко забилось. Опустил ниже свою голову, прислушался — сопит сумасбродная, хвала небесам!

Вот напасть! Летел он в Ненаглядово, тепло распрощавшись с Маруном, едва Громушку не загнал! А всё её волил видеть! Мчал и мыслил, где искать строптивицу опосля Огнеславовых провин. В Спасово заворотил, с Огнеславом разбранился. Покидая дом праотцов, думу думал, как загладить вину пред ней, Светозаром Всеволодовичем… Помышлял: и на нем вина лежит непомерная, что сталось так…

В забытьё впала Светозаровна, как не ворочал её Гордей. В забытьё, аль в сон чудотворный…

Что сидеть! Новый недуг ждать⁈ Развести костер, растереть тело «мавки[5] », да снова силиться пробудить!

Так и сделал. Выстелил наспех примятым камышом местечко, уложил на него Лагодку, времени не теряя, костерок с помощью песчаника и клинка раздобыл. Сушняком меленьким сдобрил огневище, нанес впрок хворосту древ некогда кряжистых, разгорячился, скинул с себя рубаху, близ костра расстелил на просушку. То же проделал с мокрой одежонкой Светозаровны. Да потихонечку, чтоб не спужать девицу наготой сверкнуть. Сверкнуть⁈ Сиять и слепить! Ай да стан! Прелестница! Хороша как сама праматерь Лада[6] ! САМ сделался смущён, что юнец! Да пялиться в эдаком случае грешно, час растереть, в чувства привéсть. Опосля пусть бранится, серчает, сколь возжелает, да здрава будет…

И принялся Гордей растирать её тело, без силы, чтоб не разбудить, но так, что резвость движений и времечко сделали своё дело паче[7] силушки дюжей — трястись, как осиновый лист, княжна перестала. Будить доколе не решался, потому как одежда всё ещё волглою была. Чай, смутится от наготы! И неведомо, как в таком разе поведёт себя. А дабы сызнова не озябла, пододвинул её ближе к огню. С одной стороны пусть жар костра продолжает греть, с другой труда не составит тепло сберечь — растянуться самому подле, укутать объятьями, что охабень — да зорьку встречать! Силы и ему воротить надобно! Очередной бой на деннице[8] с княжной держать! Да не с одной княжной…

Да разве ладно глаза сомкнёшь в ночь самую короткую в году? Не успел и прилечь Гордеюшка близ ненаглядной, как Иванов день нагрянул, заливистой трелью соловья возвестил о своём приходе, денницы нисколько не дожидаясь.

Встревожился Гордей, на Ладу взглянул, услыхала она близкое пение соловушки-негодника, глаза вовсю ширь распахнула. Брови свела, сама грозна, а её улыбкой и утро, и Гордей приветствует.

— Да как посмел! Нечестивец!

— Ахти! Иной благодарности от тебя и не ждал! — разомкнул свои объятья Гордей, вроде как от обиды, а самому не охота отпускать красавицу. Привстал, невольно обнажил её взору свою грудь крепкую, загорелую. Потянулся за её рубахою, Лагода тем часом руками силилась наготу скрыть свою. Как рубаху получила, прижала её к себе, мигом развернулась спиной точёною и сидьма[9] рядиться[10] .

Гордей, дабы натугу снять, наново шутить:

— Воротишься⁈ Неужто неладно скроен?

— Окаянный! Потешаешься⁈

Засмеялся от души Гордей. Ох, и хороша в гневе строптивица-княжна! Рискнул дале дерзить. Обнял со спины и шептать сладким голосом:

— Брани, брани, что есть мочи, сладкая! Всё одно есть за что! Моею станешь, как ни вертись!

— Пусти! — гневно отвечала Лада. — Пусти, говорю!

— Пущу… Огненная, пущу… — мгновенье-то и понежился Гордеюшка, — коль слово дашь не бежать, а выслушать.

— Говори! Да говори наскоро! Как очутились в лесу одни⁈

— Ты что ж ничего не памятуешь⁈

Освободившись из его объятий горячих, Лада беспокойно завертела головой.

— Помню, как с Оляной простилась, — силилась Лагода мыслью вернуться вспять, дабы скрыть волнение предательское, вызванное объятиями Гордеевыми, — яко Яринку утешала… засим Марьяна дары волхва поднесла… а дальше мóрок один…

— Неужель не помнишь, как плескалась на воде? Как с мавками боролась в быстрине? Как с трудом на берег со мной выбралась? Как у огня…

Лагода глазами сверкнула, вся вжалась. Что дальше поведает?

Да Гордей не приметил, о своём думу думал: «Лагода Марьяну упомянула. Марьяна… не волхва ль дочь? Раз дар волхва несла… Верно, она! Неужель взревновала чернавка⁈ Отравить вздумала супротивницу⁈ Душегубство замыслила! Эх, баба-дура! Да ведь сама свою долю вершила! До отбытия в Доброград звал к себе в терем вдовицу — пересудов испужалась да гнева Вышенеги! Своё упустила! Что ж теперича биться с роком⁈ Полонила меня Огненная, сам не чаял! Да так, что готов с волею навек проститься! Узами скрепиться любыми на небе ль, земле… А! Всё одно какими!.. Что ж, час содеянное выправлять! Прости, Строптивица Светозаровна, нынче не о себе пекусь! С отцом твоим уговор держал…»

Сяк[11] решался Гордей. А вслух дивить — глумливо и в одночасье упоённо проронил:

— Как у огня… на первозданном ложе вкусил с тобою радости любви.

— ЛЖЁШЬ!!! Не верю! Не могла я! — гневно завертела головою Лада.

— Не могла! — согласился Гордей и тут же, разбивая всякую надежду, солгал, притворяясь, яко сожалеет: — Моя вина…

Лада бросилась с кулачками на всё ещё обнажённую грудь князь, забарабанила по ней от отчаяния.

— Не прощу!!! Дикарь! Боги покарают тебя!

Милорадович обхватил запястья княжны и лишь ещё больше притянул её к себе. Страшно было подумать, что говорит она взаправду, да конь вырвется — догонишь, а слова сказанного не воротишь.

— Тш-ш-ш… Спесивица! Я виделся с твоим отцом за день до Купала, благословеньем заручился. Сегодня свадьбу и сыграем, раз так вышло! Тебе решать: капище иль храм станет местом обмена клятвами, роптать не стану.

— Так ВЫШЛО⁈ По своей воли не видать тебе меня! Злыдень! Довольно! Отпусти! Ни слова больше!

Лада всё ещё не верила словам Гордея. Не мог он так поступить с нею! Ведь помнит она, сам уберег её от вольностей Тихона в малиннике доброградовском, паче того, живя в Ненаглядово, многое она о князе узнала, хвалебного да благонравного. Прониклась к нему ещё большим почтеньем и чувством неведомым доколь, теплым и нежным… И так обмануться теперь⁈… Когда он рядом, цел и невредим!

Да не всё ложью бросался Милорадович, с Светозаром он виделся и благословеньем его заручился, да не трогал Лагодки, волил, чтоб сама к нему пришла в час отрадный.

Светозар Всеволодович требовал ноне, чтоб Огнеслав венчался с Властелиною. Сие-де и стало в новой мировой его первым условием, вторым — ожидание выплаты откупа Запалову за краденую невесту.

Да намедни сего сговора Огнеслав, горе-брат, свою волю изложил Гордею. Прознал он от дворовой, что Власта дитя носит в чреве. А чьё чадо один Бог ведает! Нечиста княжна была! А девка-то горяча! Ай, да горяча! Из плена жаркого её не так легко выбраться! Гордость старшему Милорадовичу-крестопоклоннику не позволяла в омут девичьих чар с головой броситься. Урядил: родит в срок — его-де отпрыск, смилуется, женою сделает, раньше скинет плод — беззаконницею понудит ввек быть.

При встрече с Светозаром Всеволодовичем Гордей волю Огнеслава изложил, куда деваться…

И Светозар поник, устыдился дочерней разгульности. Ей-ей, вина не только на Милорадовиче старшем лежала! А и Власта не подарок, хороша невеста!

Ни Светозар из мести, ни благоразумный Гордей кровь своих людей проливать нисколько не волили. Светозар Всеволодович принял уряд Огнеслава ради чести дщери, пообещал, что утихомирит беснующегося Запалова, а залогом новой мировой меж Милорадовичами и Всеволодовичем выступит Лагода. Она станет образцовою хозяйкою Ненаглядово, союз Гордея и Лагоды молву людскую заглушит, укрепит родство, а стало быть, и дружбу княжеств, покуда Властелина не разрешится от бремени.

Гордей воле Светозара Всеволодовича был рад-радёхонек. Поелику ни на миг не забывал Гордей, как в лесу Негодном услышал признание хмельной Лагодки: «Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов!..»

Оставалось всего ничего — получить согласие Лагоды на их союз. М-да! ВСЕГО НИЧЕГО!

Достойно выдержал брань Лагоды князюшка — и дале в бой:

— Лагода… Властелина-де[12] брюхата…

Лагода внезапу притихла, сызнова внемлет.

— Ты свою сестру лучше знаешь… Огнеслав лютует! Одураченным прослыть не желает. Женится на Власте, коль увериться, что дитя его. Отец твой почитает решение Огнеслава, тебя, дочь вторую, просит честь семьи своей уберечь от наветов, сестёр младших пожалеть — перевенчаться[13] со мною, пресечь молву людскую… Слово за тобой!

Гордей выпустил из плена своих рук Лагоду, оставив поразмыслить её над всем сказанным им. Сам покойно облачился в рубаху, разворошил и так затухающий костерок, сковырнул клинком почву, вдобавок землицею присыпал пепелище. Засим присел на корточки у воды речной, умылся и, не вставая, услыхав переполох в лесу, предположил подавленным голосом:

— Тебя, верно, ищут! Час возвращаться. Вижу, трудно принять решение тебе… Простить не можешь ночную вольность мою… В одном могу уверить, коль обряду быть — боле не прикоснусь, если сама сего не возжелаешь! Не свыкнешься с мыслью, что хозяйкою Ненаглядово стала, чрез год вольна будешь вернуться в Доброград, к отцу. Винить МЕНЯ станут язычники[14] в твоём бегстве, содею всё, что надобно в этаком разе, вину приму. Что скажешь?

Лагода чаяла испепелить взглядом своим Гордея. Да разве с огнем к пожару соваться[15] ⁈

— Храм… — только и выдохнула Лагода, не желая давать клятвы любви и верности супротив её воли на свято чтимом капище, яко ярая язычница. — Берегись, Гордей Милорадович! Знай! Поквитаюсь с тобою! Жизнь немила со мною будет а и год!

Говорила, а сама мыслила: «Стоит ли винить лишь князя в содеянном⁈ Просил же Тихон домой вернуться! Отговаривалась, на волю отца уповала! Принимай теперича долюшку! Ропщи, сколь душе угодно!»

— Поживём — увидим, сладкая!

— Не смей меня называть так! — выкрикнула Лагода, первой покидая место ночлега. Путь пролегал берегом вдоль реки, супротив течения.

Гордей в два шага нагнал Спесивицу. Ко времени, сказать, потому как успел ухватить зá руку оступившуюся Лагоду, чуть было кубарем не свалившуюся сызнова в воду чрез свою хромоту.

— В таком разе как звать прикажешь, сладкая?

— У-у-у!

[1] БЫСТРИНА́ , -ы́, мн. — ри́ны , ж. Место быстрого течения в реке.[2] МЕНЬШУХА прост. устар. То же, что меньшица, меньшутка ж. меньшой сын, дочь, брат, сестра, невестка; младшая жена у татар (по словарю В. Даля).[3] Бог. Здесь: Бог христиан.[4] Божество. Здесь: Бог язычников.[5] МАВКА мифол. диал. рег. То же, что русалка .[6] Лада — славянская богиня любви и красоты.[7] ПА́ЧЕ , Устар. в знач. сравн. ст. Больше, сильнее, лучше.[8] ДЕННИ́ЦА , -ы, ж. Трад.-поэт. Одно из значений: утренняя заря.[9] СИДМЯ́ и СИ́ДМЯ , СИДЬМА нареч. Разг. устар. В сидячем положении, сидя.[10] РЯДИ́ТЬСЯ1 , ряжу́сь , ря́дишься и ( устар. ) рядишься; несов. 1. Устар. Одеваться как-л., во что-л.[11] СЯК нареч. Разг. устар. То же, что так, таким образом .[12] ДЕ , частица. Прост. Употребляется для указания на то, что приводимые слова являются передачей чужой речи.[13] ПЕРЕВЕНЧА́ТЬСЯ , — а́юсь , — а́ешься ; сов. Прост. Обвенчаться.[14] ЯЗЫ́ЧНИК , -а, м. Прост. Человек, дерзкий на язык; болтун, сплетник.[15] Не с огнем к пожару соваться . Пословица. Синоним . Огонь маслом не тушат.