Глава 13 Ворожба

Кто ворожит, себе воложит [1] .

Пословица

— Лагодка, а этот цвет гож?

Оляна протянула букетик вербейника, что и в сумерках отливал золотом, рьяно сберегая в нежных лепестках жгучий свет солнца.

Девчушка увязалась за Ладой собирать травы купальские, наделённые по поверью язычников силою чародейскою. Обе дали слово Вышенеге, что не станут заходить далеко от уготованных ритуальных костров на берегу реки-кормилицы здешней, дабы их, девиц княжьих кровей, «леший не увёл» в свои владения.

Веселина также намеривалась следовать с ними, да, того гляди, без вычур не обошлась — внезапу отказалась идти в лесную чащу. Сестрица, резвясь, как ребёнок, с потешниками и подружками, забыла счет времени, закрутилась близ огней очищающих, отпугивающих всякую нечисть.

Весёлые языки костра так и манили её. Ликующее молодчики и юницы не давали пламеню стихнуть — хворост для костров громоздился куда ни погляди горою, его только и успевали подкидывать в огневище; пареньки и девчата млаже без устали подносили валежник на луговину-обрядницу. Задорные песни их лились рекой. Уж скоро хороводам да прыжкам чрез купальское пламя быть!

Эх, весело в ненаглядовском лесочке близ речушки! Да ещё потешнее стало, когда девушки на выданье первыми затеяли игры «Ручеёк», «Жмурки» да «Целовки».

Одними задор помыкает, иными тихость правит: были средь обрядовцев и девчата-скромницы, плели венки у воды речной, поспешая к закатному времени — времени гадания долгожданного!

Притомилась Лагода сбирать разнотравье, на Олянку поглядывает, а ну, и девчоночке ужо в тягость стала ходьба промеж кусточков когтистых да древ вековых от одной прогалинки к другой. А девчушке трын-трава этакая гульба! Травице кланяется, надобную сорвёт, в плетушку покладёт. Непотребный неприметный стебелёк обогнёт, ан иным, в цвету диковинном, замилуется, а то и в веночек яго в свой вплетёт. И всё поёт!

Девицы цветы щипали

Да у Ивана пытали:

«Что это за цветы?»

— 'Это цветы Купалы,

Девицам — умывалы,

А пареньям-воздыханья!'

Сохнут-сохнут парени.

За грядами сидючи,

На девицей смотрючи,

Что девицы хороши,

А парени — голыши:

Не мают копейцы про души!

— Олянка, вертаться будем, день ужо сгас, аль потёмок не страшишься?

— С тобою, Лагода, не боязно! Да мы недалеко от реки-то… чуешь, журчит, вóды несёт?

— Чую, оттого и покойна. Ну, давай к бережку! Речною тропкою и воротимся.

Шли бережком, гутарили о том о сём и любовались инде[2] тихой, инде шумливой речкой, обласканной заревом чýдным. Тишь, благодать! Вечор тёпел, ветерок нежен!

Полюбилась Олянке Лагода, девчоночка за ней, что хвостик, куда ни ступит гостья. В свой черёд Олянка заставила Ладку забыть о давешней клятве: не беречь от хвори люд чужой. В Спасово она и не бралась за врачевание, а в Ненаглядово сами руки к чудодейству тянулись. Ужо успели Лагодку миряне сторонки Гордея Милорадовича благодарственными словами усыпать за удаль в сём деле складном. Олянка была охоча к познаниям, выведывала помалу тайны ведовства у Лагодки. Вот и дорогою всё пытала её, какой лепесток, корешок, стебелёк да отчего.

Так, беседуя без умолку, они и не заметили, как добрались к шумным ненаглядовцам, что близ реки попарно брали высоту над кострами жаркими. Кто рук не расцепил, тот готовься к свадьбе!

Гомон, смех, шутки, музыка льётся: тут и сопилка, и бубенцы, и рожки́!

Ну как в хоровод не ворваться задорный, в коем девушки выбирали себе пару средь хлопцев для прыжка чрез огонь⁈

В хороводе, что к воде близёхонько водился, и Веселина отплясывала, она сразу Ладку заприметила и заманывать сестру в кружок стала:

— Ладушка, айда к нам Купалу славить!

— Славьте, Весёла! Я успею! Олянку сведу к терему.

Олянку Вышенега берегла, что зеницу ока, и покуда не дозволяла внучке зоревать[3] со всеми потешниками, мыслила, рано ей ещё полуночничать. Не хотелось Лагоде тревожить сердце матери Милорадовичей, досталось ему и без того!

Да Олянке в храмину, яснее ясного, нету желания вертаться в праздник громкий! Она с трепетом внемлет песни дев, гадающих у воды:

Ты, Василья мой,

Василья мой боровенький,

Василья мой.

Ишли девки,

Ишли девки в чисто поле,

Ишли девки.

Цветы ирвать,

Цветы ирвать — венки свивать,

Краски ирвать.

Свивши венок,

Свивши венок, пошли в садок,

Свивши венок.

Пошли в садок,

Пошли в садок зелененький,

Пошли в садок.

А там бегла,

А там бегла речка быстра,

А там бегла.

Речка быстра,

Речка быстра, бережиста,

Речка быстра.

Красны девки,

Красны девки венки пускали,

Красны девки.

Венки пускали,

Венки пускали — дружков скликали,

Венки пускали.

— Дружок мой, дружок,

Дружок мой, дружок, добрый молодец,

Дружок мой, дружок.

Приди ко мне,

Приди ко мне, поймай венок,

Приди ко мне.

Поймай венок —

Я на головку надену,

Поймай венок.

На головушку венок,

На ручушку перстенек,

На головушку венок.

— Ладушка! А Ладушка⁈ Смотри, Яринка венок на воду спускает! Гаданьям час! Потонет, аль нет⁈ А ты-то что ж⁈ И венок не успела сплести! ТЕБЯ днесь ворожба ждёт! ТЕБЕ нынче-завтра невестою быть, все толкуют! Держи, на-ка мой!

— Ай, егоза! А ну к дому!

— Ладушка, ну дозволь! А опосля стрелою домчусь к Вышенеге!

Сжалилась Лагода, приняла венок из рук Олянки, да признать, и самой о судьбинушке своей ведать волится, нет мочи как! У старообрядцев оно как — затонул венец — суженный изменит аль обманет, по течению уплыл — жди сватов у ворот! Наклонилась к глади речной и замешкалась: Яринкин венец затонул, та и слёзы лить от любви бедствующей.

— Лагода, аль привиделось что в воде-то⁈ — с любопытством взирала Оляна. В свят вечер ожидать всего должно!

— Нет! Вода студёная, ноги нейдут, — отговорилась Лада.

— Не-е-е, ты дале бросай, как все мудрят, а ТАК к берегу и пристанет!

Что с судьбой тягаться-то да Олянку мучать, подбросила легонечко, и встала, не удосуживаясь даже взором проводить веночек свой. Всё одно её купальские гадания каждогодно одним и тем же исходом одаривали! К берегу теснились. Видать, Тихону на радость…

— Ну, теперь живо к дому!

— А венок⁈

— Девчата поведают о доле моей, утром пытать их вместе станем.

— Эх! Неужто и впрямь до утра в неведенье оставаться⁈ — послушно и в одночасье сердито ступала в сторону главного чертога дочка Огнеславова, всё же роняя взгляд на реку. Плыл венец-то покудова. Плыл. — Дивишь ты меня! Как можно⁈ Верно говорит Веселина, не тронуло твоё сердце любовь! Ни к отцу! Ни к Тихону! Ни к Горд…

— Оляна! Как можно⁈ И Тихон тут причём?

— Не маленькая я ужо! Доброградовец-то ведь твой вокруг тебя, что ужик, вьётся! Слышала я, как Вышенега тайно молитвы слагала, просила отвадить неугодного Милорадовичам супротивника! Да Бог с ним, доброградовцем! Да как же дядьку Гордея не любить?!!! Ну скажи мне, Лагода!

— Перестань, Оляна, а то побранимся!

— Стылое сердце твоё! — выпалила вконец Олянка, одначе выхватила Ладыну плетенку с духмяными травами и пустилась со своей двойной ношей с быстротою молнии промеж изб ненаглядовских к срубу княжьему. — Ступай себе, славь Купала!

Да не до празднования Лагоде было ни в канун, ни в свят вечер! В сей час отец уж, поди, знает, что сотворила Властелина, яко осрамила их род, яко беду на их головы скликала! Что урядит Светозар Всеволодович⁈ Скоро уж знать, какова воля его явится в час лихой… А ей остается слово держать, даденое Тихону: воле отца поклониться! Эх! Долюшка!

Плелась Лагода следом за Оляною, от мыслей горьких воздыхая. Далеко уж девчонка неугомонная умчалась! Да с пригорка видать, яко крыльцу Гордееву, утопающему в огнях светочей[4] , поклонилась Олянка, объятьями Вышенеги утешилась, а засим в другие метнулась… Другие! Никак не бабьи! Яко Гордеевы⁈ Они самые! Вернулся князь!!! Живёхонек!!! Услышаны мольбы её да материны!

— Даждьбоже мой! У-у-у! — взвыла Лагодка, торопея. — Что ниспослать удумал ты мне⁈

Сердечко Лагодки в бешеный пляс пустилось, вмиг повелело ей, разрумяненной, воротиться в сторонку лесную.

Летела тепереча и Лагодка от неведомого и затерялась средь ненаглядовцев, предающихся о ту пору общему ликованию от вечернего плескания на реке. Крики одухотворённых торжеством Ивана Купала гуляк всполошили всю окрестность дикую.

И не осудишь! Ну как чистою целебною водою свят вечера не омыться⁈ Не избавиться с её помощью от недугов и хворей, бед и напастей⁈ Не принять взамен благость и святость живительных вод⁈ Да с ребяческим запалом, забавами да утехами!

Ноне каскад брызг животворных всякого укроет! Для сугреву и хмелюшко хвалебное у волхва наготове! В эдакое празднество не вкусить питьё дурманное повечеру — от благословения богов на год вперёд отказаться! Так и черпают в сей вечор обрядовцы по кругу силушку из его, яко бездонной, медной ендовы.

Ладка поперву к ватаге песельников, где Весёла голосила, мотнулась, да приметила мимоходом, яко Яринке Дарьян-доброградавец слёзы утирает.

Да никак тщетны его потуги.

— Лагода, матушка! — хлопотал Дарьян. — Растолкуй девке, печалиться на Купала — богов гневить!

Лада приголубила землячку, Дарьяну велела покуда раздобыть снадобье волхва. Знала она, о силушке его благой. Крепкó да всемогуще! Инде и глотка довольно исцелиться.

Сосуд с хмелем поднесла Марьяна-вдовица, красавица, что не сыскать краше во всем Ненаглядово. Пригубила Яринка добру половину питья, другую Лада осушила. И ей богов благословение обрести срок!

Да обернулось всё невидалью! Где ж та благость запропастилась⁈ Дурман да и только!

Горестной Яринке вмиг дурнота к горлу подступила. Опорожнила брюхо и молодцом деваха!

Да Лагодка не сразу приметила неладное, допрежь весела стала, давай смеяться, балагурить, яко все купальцы. Хлопоты над Яринкой внезапу оставила Дарьяну, всё голосившего на Марьяну, что пóлно хмелю принесла, да той уж след простыл. А засим вовсе помутилась головушка Лагодки: расплываться пред глазами всё стало, лиц не видно, голосов не разобрать, ан шуму не поубавилось, мысли плутают, ноги не повинуются, яко не свои. Завели окаянные в глубь реки, течение подхватило и уносить шибко то ли в омут русалий, то ли к брегам иным. А все поелику примерещилось, будто зазывает её глас сладкоречистый, чарующий, будто знакомый, да не разобрать чей.

Ей бы о подмоге молить, да не ведает она, что творит. Одна здравая мысль и пронеслась: «Сам Царь Морской, что на руках, на плаву держит!»

Никто из обрядовцев и не помыслил, что река полонила княжну доброградовскую.

А Ладка уж и скрылась из виду, вниз по течению ладно протянула.

«Да вот Царь Морской и потянул в омут свой дивный, русалкам счёт прибавить радеет! — грезится Лагоде, поелику хлебнула воды чрез край. — Да нет же, вот он всемогущий, вынырнул близ неё шалун и к берегу несёт!»

Да так несёт стан её девичий над водою, словно пёрышко лебединое!

Должно быть, и впрямь Царь Морской милостиво распорядился долею княжны, да не своими руками вынес из беды — Гордея Милорадовича…

[1] ВОЛОЖИТ . Т. е. МАСЛИТ, УМАСЛИВАЕТ.[2] И́НДЕ , нареч. У стар . В некоторых местах, кое-где.[3] ЗОРЕВАТЬ прост. устар. То же, что заревать, бодрствовать на заре, встречать зарю.[4] СВЕ́ТОЧ , -а, м. Устар. 1. Большая свеча, факел.