ИЮНЬ 1935 ГОДА, БЕРЛИН

Он снова перенес этот аромат на свой пиджак. Пьянящий букет роз и жасмина, который исходил от лацкана, как будто нежная щека владельца все еще была прижата к нему. Он не делал никаких попыток скрыть это. Ни один из мужей этого не сделал, по словам других жен, которые жили в элегантном многоквартирном доме Виви и приняли ее в свой круг как желанное развлечение.

' Всегда есть другая женщина, моя дорогая, ты, конечно, знала об этом? Наверняка твоя мать объяснила тебе, как все устроено? Это то, чего ожидали наши дорогие мужья с детства: жена, которая ведет дом и рожает детей, и любовница, которая помогает им чувствовать себя молодыми. Как только ты примешь свою роль и перестанешь нервничать, твоя жизнь станет намного проще".

Они хотели как лучше, но Виви была молодоженкой на том первом утреннем кофе, где другие гости делились своими жизнями, и — хотя день ее свадьбы превратился в историю, которую она никогда не рассказывала, — она была полна решимости найти несколько звездочек для своих глаз. Она отказалась от духов, когда почувствовала их запах в первый раз, и во второй. Но теперь он жил в ее доме как незваный гость, и у нее перехватило горло от его запаха.

Что не означает, что все не может измениться. Конечно, новая страна может означать начало новой жизни?

Она сложила куртку Ханнеса и бросила ее в один из открытых упаковочных сундуков, стоявших в темном, обшитом деревянными панелями коридоре, отказываясь позволить себе стать такой же несчастной, как ее окружение. Очевидно, ничто в ее браке никогда не принадлежало ей по-настоящему, ни ее муж, ни их супружеский дом. Она могла, по крайней мере, получить некоторое удовольствие, разорвав свои связи с последним.

Расположение квартиры было идеальным: Сигизмундштрассе находилась в десяти минутах ходьбы от открытых пространств Тиргартена и на таком же расстоянии от суеты Потсдамской площади. Он занимал два этажа, и в нем было достаточно места, чтобы затеряться. Но квартира принадлежала семье Ханнес, и в ней все работало по заведенному давным-давно порядку ее свекровью. Внесение изменений во что бы то ни было — от тяжелых блюд, которые повар предпочитал подавать на ужин, до столь же тяжелой мебели и портьер, пропускающих свет, — должно было согласовываться со старшей фрау фон Беклер, и старшая фрау фон Беклер всегда говорила "нет". Это означало, что Виви так мало могла делать и так мало говорила о том, как устроена ее жизнь, что она начала чувствовать себя такой же невидимкой, как и тогда, когда жила со своими родителями. И Ханнес больше всего упускал ее из виду, несмотря на все усилия Виви.

Виви хотела настоящего партнерства, даже если Ханнес, казалось, не понимал, что это значит. Она пыталась соединить их жизни помимо разрешения на брак; он сопротивлялся любым попыткам. Он отмахнулся от нее: 'Расскажи мне о своей работе, о различных посольствах, с которыми тебе приходится иметь дело', - как будто день дипломата был потрачен на заполнение бумаг и был отчаянно скучным. Он отказался водить ее в ночные клубы, в которых они иногда танцевали с Кристианом в качестве компаньонки, когда они ухаживали — у Моки Эфти, Рези и в Эльдорадо, — потому что, очевидно, ее статус новобрачной делал такие места неподходящими. А что касается того, как он вел себя в спальне...

Виви достала из одного из своих шкафов розово-золотистую ночную рубашку и провела пальцами по холодному шелку. В первую брачную ночь в отеле "Адлон" она неловко выбралась из платья и натянула его на себя, но его недолгое пребывание в их постели почти не нарушило этого. И их медовый месяц, который они провели в отеле George V в Париже, в люксе с закрытыми дверями между двумя спальнями, задал тон всему остальному году их первой совместной жизни.

'Будь осторожен — не распускай язык в присутствии маленькой леди. Не выдавай свои секреты".

Будь осторожна — вот предупреждение, которое вспыхивало всякий раз, когда она выслеживала Ханнеса в течение двух странно одиноких недель. С таким же успехом это могло бы стать припевом к их браку, во всяком случае, для Ханнеса. Будь осторожен, не подпускай ее близко, будь осторожен, не раскрывай ничего важного о себе. К тому времени, когда они вернулись в Берлин, она почувствовала, что он отдаляется от нее.

Романтика, о которой она мечтала, так и не наступила. Занятия любовью не принесли с собой любви. Ханнес посещал ее спальню в Париже так же ненадолго, как и в отеле "Адлон", и они никогда не обсуждали то, что там произошло. Виви выслушала небрежное объяснение Катерины о том, чего следует ожидать, пребывая в состоянии, которое колебалось между покрасневшим от смущения лицом и столь же жгучим любопытством. В конце концов, все, что она испытала в его мимолетных объятиях, было чувством разочарования, которое у нее не было слов, чтобы объяснить. Не то чтобы она когда-либо пыталась передать это.

Ханнес улыбнулся— когда Виви, которая с каждой эффективной встречей чувствовала себя все дальше от мужа, попросила его остаться на ночь в ее постели. Он этого не сделал; очевидно, ей нужно было выспаться. Он тоже улыбнулся ей, когда сказал это, но улыбки Ханнеса были легко даются и широко распространены, и они почти ничего не значили. Он рассеивал их, как капли дождя, и так же легко собирал людей. Он быстро стал неизменным любимцем американцев, поселившихся в отеле, которые относились к Виви так, словно она была угрозой их развлечениям. Но в конце медового месяца Виви знала его не лучше, чем в начале.

И теперь я знаю его слишком хорошо.

Она скомкала ночную рубашку и бросила ее обратно в чемодан. Жены были правы: его жизнь была жестко разграничена, и ее желаниям и нуждам не было в ней места. Ханнесу нужна была хозяйка, мать для его сыновей, хорошенькая женщина под руку, чтобы дополнить идеальную картину его жизни. Чего ему не требовалось — по крайней мере, не от нее — так это любовницы, или друга, или женщины, которая задавала бы вопросы. Или женщины со своими мыслями и мнением.

' Я сожалею о твоем платье; Мне жаль, что я испортил тебе день. Но что касается еврея и того, что с ним случилось? Он заслужил это, Виви, и я не хочу, чтобы его снова упоминали.

Ханнес была так же предана Гитлеру, как ее отец и Кристиан. У него не было сочувствия к политическим противникам, которых Гитлер уже сокрушил, и ничего, кроме презрения к евреям. Он называл их — в духе Леопольда — "внутренним врагом" и обвинял их во всем плохом, что случилось с Германией, от поражения в войне до беспорядков и экономического коллапса, последовавших за этим.

Кроме того, как быстро поняла Виви, когда перестала надеяться увидеть родственную душу и начала видеть только его недостатки, он был гораздо более жестким внутри, чем казался снаружи. Он был из тех людей, для которых была изобретена слепая вера с ее жесткими правилами и необычным мировоззрением. Виви очень не нравился этот аспект его натуры, хотя она еще не нашла способа попытаться смягчить его взгляды или даже признать, что ее взгляды все еще формируются по его образу и не по подобию. Но еще больше ей не нравилась тайна, окружавшая то, к чему лежало его сердце.

— Ты изменяешь мне с одной женщиной или их целая вереница?

Виви задала ему этот вопрос двумя месяцами ранее, когда они почти не виделись несколько дней, и ее разочарование — и унижение, от которого она не могла избавиться, что бы ни говорили другие жены о том, что неверность является нормальной практикой, — выплеснулось через плотно закрытую крышку. Она собралась с духом, чтобы противостоять его гневу или обычной отповеди. С чем она не ожидала столкнуться, так это с его болью.

' Это один. Тот же, что и всегда.

Неожиданная честность Ханнеса обезоружила ее. Виви не знала, устал он или пьян, но когда правда выплеснулась наружу, она наконец поняла его отстраненность.

' Ты любишь ее, не так ли? И это не секрет, разве что от меня.

Ответ вспыхнул на его лице прежде, чем он нашел слова, чтобы признаться в этом.

' Да. Обоим. Я любил Милу с девятнадцати лет, и мои родители всегда это знали. Но она актриса — она не из тех женщин, на которых такому мужчине, как я, разрешено жениться, и у меня не хватило смелости пожертвовать ради нее своей жизнью. Итак..."

Он замолчал, покорно сказав: "Мне очень жаль", она знала, что это было искренне, и оставил Виви заполнять пробел.

— Значит, ты сделал то, чего от тебя ожидали, и женился на мне.

Он кивнул; это был первый раз, когда она увидела слезы в его глазах. Она не стала развивать эту тему дальше. Не то чтобы она была в том положении, чтобы предъявлять требования. У нее не было выбора. Они оба вступили в брак, который был создан для них, и она сочувствовала ему из-за правил, которым им обоим пришлось подчиниться. Но она вступила в их союз с хоуп, а он вступил в него с ложью, и это создало между ними пропасть, которую она не знала, как пересечь.

Однако Ханнес — возможно, потому, что она не кричала, хотя он никогда об этом не говорил, — решил попытаться быть более внимательным мужем после того дня. Или того, кого он считал более внимательным мужем, учитывая, что он никогда не предлагал бросить свою любовницу. Он еще немного побыл дома; он даже пригласил Виви на танцы. Он принес домой отрывки из своего рабочего дня.

Но затем Ханнес получил новую должность атташе в посольстве Германии в Мадриде — назначение, которое, как подозревала Виви, подстроил Кристиан, потому что принял ее подавленное настроение за скуку, — и он снова ускользнул от нее. Вернулся, по крайней мере, так предполагала Виви, в объятия своей возлюбленной, прежде чем они были полностью потеряны для него.

Но, может быть, он не найдет ей замену; может быть, мы могли бы попытаться все перестроить...

Виви не была до конца уверена, было ли восстановление тем, чего она хотела, или то, что она была вынуждена принять, было ее работой, но у нее не было времени зацикливаться на разнице. Бой часов вернул ее к настоящему и более практическим делам. У нее оставалось всего два часа до возвращения Ханнеса домой, а ей нужно было успеть на встречу. С сочувствующей женщиной-врачом одна из молодых жен предложила ей навестить ее, прежде чем она отправится в страну, где контрацепция может оказаться еще более сложной, чем для хороших партийных жен в Германии. Потому что одно дело — попытаться простить Ханнеса, но совсем другое — привести ребенка в брак, который, как она была уверена, никогда не будет счастливым. Ее абуэлита многому научила ее.

Елена сбежала от своего первого брака, когда ее муж поднял на нее руку с кулаком. Она вынудила своего отца использовать свое состояние, чтобы добиться расторжения брака, и сама выбрала себе второго мужа. И она благодарила Бога за то, что ребенок не родился от горя, как она выразилась. Катриона была в ярости на свою мать за то, что та поделилась семейными секретами, которые, по ее мнению, были постыдными, но Виви утаила эту историю и теперь цеплялась за ее смысл.

Возможно, в Испании я могла бы быть больше похожа на Абуэлиту. Кто-то более сильный, кто-то, кто лучше сможет противостоять Ханнесу. Возможно, там, без постоянного присутствия Милы, мы смогли бы возобновить наш брак на равных.

Виви закрыла футляр, но не раньше, чем добавила фотографию Елены, которую держала у своей кровати. Маленький кусочек ее старого дома, маленький кусочек Испании, который она могла бы перенести в свой новый.

Немного смелости, чтобы направлять ее.