ДЕКАБРЬ 1944 ГОДА, БЕРЛИН

' Все кончено, Кристиан, и я не собираюсь расставаться с этим. Я бы посоветовал тебе начать строить планы на будущее. Если, конечно, ты захочешь его иметь.

Почему он говорит это мне сейчас? Это проверка или уловка? Неужели один из приспешников Гиммлера ждет снаружи, чтобы арестовать меня, если я скажу что-то не то?

Мир был достаточно неспокойным, чтобы это было правдой, даже если бы он всегда доверял Герингу.

Кристиан сложил руки на груди и наклонил голову, показывая, что слушает, но не знает, как ответить или отреагировать, особенно когда его наставник вел себя так несвойственно.

Страх того, что война может скоро закончиться и что победа ускользает от Германии, был ни для кого не секрет, но никто, включая Кристиана, не хотел в это верить. И никто не был настолько глуп, чтобы сказать это вслух, по крайней мере, пока фюрер оставался преданным победе. И все же Геринг говорил так, словно поражение было неизбежным, говорил как предатель, и — хотя в кабинете больше никого не было, а дверь была достаточно толстой, чтобы выдержать взрыв бомбы, — Кристиан чувствовал себя так, словно его тянули по натянутому канату. Единственная положительная вещь, о которой он мог думать, — это то, что Гейдрих был мертв. Если бы это он созывал собрание и говорил так нехарактерно для Кристиана, он бы встал и ушел, предполагая, что одно неверное слово отправит его в тюремную камеру.

Он повнимательнее взглянул на рейхсминистра, чье внимание переключилось на забрызганное дождем окно. Пытаясь оценить его настроение. Гадая, не ослабили ли его бдительность и развязали ли язык обезболивающие, от которых он, по слухам, зависел при лечении старой раны на бедре.

Геринг выглядел неважно. Он постарел вдвое быстрее, чем длилась война. Его лицо превратилось в скулы. Его раздутое тело занимало слишком много места в кресле и придавало ему слабый вид. От лихого летчика-аса, который летал с Красным бароном во время Великой войны, или от буйного министра, обещавшего вернуть немецкой авиации ее законное положение лучшей в мире, почти не осталось и следа.

"Он слишком стар для этой работы"… Он понятия не имеет, на что похожи современные полеты и какие инструменты нам нужны, чтобы продолжать делать это безопасно… Его больше интересует свой желудок и коллекция произведений искусства, чем наше благополучие.… Он слушает только тех, кто говорит ему "да".

Обрывки сплетен из столовой и министерства всплывали в голове Кристиана, в то время как Геринг хмурился, глядя на капли дождя, как будто потерял нить разговора. Среди пилотов люфтваффе, чей моральный дух резко упал по мере того, как союзники систематически уничтожали их самолеты, к этому человеку осталось мало уважения. Или среди сотрудников министерства, на долю которых выпала основная тяжесть гнева пилотов. Требования о его смещении больше не звучали шепотом. Даже Кристиан— который редко чувствовал себя в долгу перед кем-либо, но чувствовал, что был в долгу перед Герингом с тех пор, как тот выделил его в 1926 году, начал в глубине души терять веру в его лидерство. Начало положила последняя, предположительно выигравшая войну инициатива, планы которой легли ему на стол — она заставила зазвенеть все его тревожные колокольчики.

Народный борец — Новый рывок к Победе

Кристиан, не веря своим глазам, уставился на название и чертежи нового самолета, который должен был быть построен с наименьшими затратами из дерева и тонкой стали и которым управляли мальчики из гитлерюгенда после самого короткого периода обучения. Предлагаемый самолет был непрочным; его вооружение было неадекватным; пилот мог бы заглушить двигатель, если бы попытался выпрыгнуть. Посылать туда мальчика было равносильно самоубийственной миссии и сигналу союзникам, который говорил: "Мы в таком отчаянии, что потеряли надежду'. Кристиан отказался тратить свое время на оценку предложения, хотя с тех пор слышал, что проект был заказан и вскоре будет запущен в производство.

Что, несомненно, означает, что Геринг прав — мы проигрываем, и пути назад нет. Этого не может быть, если мы дошли до того, что бросаем детей на передовую в консервных банках.

Проигрываю.

Этого слова не было в его словаре в 1939 году, и он не хотел принимать его сейчас. Даже несмотря на то, что он был в России и видел, насколько могущественным может быть решительный и злобный враг. Даже несмотря на то, что он читал боевые донесения, подсчитывал потери и видел, как там погибло слишком много его товарищей. Даже несмотря на то, что Геринг теперь громоздился перед ним, как мешок с мокрым бельем, и давал ему советы, это было государственной изменой. Кристиан посвятил себя Третьему рейху: его успехи — и его самого как части военной машины — определили его. И, возможно, это было правдой, возможно, надежда на победу, за которую он слепо цеплялся, превратилась в огонек, но он еще не был готов погасить ее. Он кашлянул и позволил Герингу вернуться к себе.

' Я понимаю ваши опасения, сэр, но, конечно, при всем уважении, картина, которую вы рисуете, чересчур мрачна. Фюрер объявил о новом наступлении, чтобы вернуть Эльзас и северную Францию. Если оно будет успешным, это кардинально изменит ход войны. И, кроме того, мы уже были здесь раньше, не так ли? Думая, что война закончилась, думая, что союзники одержали верх, особенно после всего их буйства, когда они отвоевали Нормандию. Но это было шесть месяцев назад, и они еще не пришли. И мы все еще боремся.

Взгляд Геринга сфокусировался на нем с выражением, в котором безошибочно читалась жалость. Никто никогда раньше не смотрел на Кристиана таким образом, и от этого у него по коже побежали мурашки.

' Так и есть, не так ли? Но не потому, что у нас есть шанс на победу; потому что мы дураки — или наш лидер дурак. ' Он отмахнулся от искренне испуганного вздоха Кристиана. ' Да ладно тебе, здесь только мы, не нужно устраивать шумиху. Гейдриха, который мог бы рассказывать сказки, больше нет. Ты говоришь о Нормандии, но гниль началась не там. Мы должны были принять реальность после Сталинграда и найти способ выпутаться до того, как все стало так плохо. ' Он покачал головой, увидев, что Кристиан нахмурился, и вздохнул, как будто попытки спорить утомляли его. ' Если, конечно, ты не собираешься сказать мне, что я ошибаюсь, и что Сталинград не был поворотным пунктом. В конце концов, там были ты, а не я.

Теперь настала очередь Кристиана потерять нить разговора. Геринг знал, что он прав; каждый, кто мог прочесть боевой отчет и лист потерь, тоже это знал, хотя Сталинград был еще одной темой, о которой никогда не говорили. Или думал об этом в случае Кристиана, хотя это имело неприятную привычку вторгаться в его сны. Он обещал своим людям, что там они будут героями; он забил им головы медалями и славой. И то, что случилось с ними в той кампании, было одной из немногих вещей, которые могли приблизить его к чувству вины, эмоции, которая была ему так же незнакома, как и жалость.

Испанские пилоты, которых Кристиан отобрал для формирования третьей и четвертой Синих эскадрилий, были такими же храбрыми, свирепыми и преданными его руководству, как и первая группа, которую он ему связал. Они бесстрашно сражались в небе над Москвой и ликовали, когда им приказали перебазироваться на базу недалеко от Сталинграда. К тому времени, когда они добрались до этого места, город был в значительной степени разрушен интенсивными бомбардировками люфтваффе. Но Кристиан пообещал своим пилотам, которым не терпелось присоединиться к смертоносному веселью, что они скоро увидят боевые действия и что Сталинград падет через месяц, а вскоре за ним последует Россия.

За исключением того, что Сталинград не пал. Вместо этого Сталин направил все ресурсы, какие только мог, в осажденный город, и его армию было не остановить. Он сражался за каждую улицу и каждый дом, пока шумные порты, заводы и мирные площади Сталинграда, казалось, не превратились полностью в дым. А затем — несмотря на свои сокрушительные потери — российские военно-воздушные силы с ревом нанесли ответный удар, чтобы добавить свой вес к этой бойне. К ноябрю, когда осень сменилась жестокой зимой, которую могли пережить только русские, а льды приковали самолеты эскадрильи к земле, люфтваффе больше не были хозяевами неба, и для героев не осталось места.

Снег посадил самолеты на мель; он заморозил испанских пилотов в их ненадежных укрытиях; он перекрыл поставки. Снег принес победу России, и эта победа стоила Кристиану слишком большого количества его людей. Он обучил свою последнюю группу пилотов в конце 1943 года. В апреле 1944 года Франко, который все еще надеялся на победу Германии, но был менее готов ставить на это жизни испанцев, тихо отозвал последнюю Синюю эскадрилью домой. И Кристиан, который — впервые в своей жизни — был измотан и деморализован, наконец-то вышел из своего самолета и тоже направился домой.

Но ничто из того, что я нашел здесь, не было лучше тех страданий, которые я оставил там позади.

Кристиан избегал возвращаться в Берлин, поскольку воздушные налеты, обрушившиеся на город в марте 1943 года, кардинально изменили его ландшафт. Слишком многие места, которые он считал частью своей жизни, были тогда разрушены, в том числе Министерство авиации, где двести любимых комнат Геринга превратились в руины. И разрушения после этих нападений только усилились. К маю 1944 года, когда Кристиан попрощался со своей последней испанской эскадрильей, Тиргартен почернел и лишился деревьев, а на месте соседнего жилого дома зияла яма. Зоопарк, в котором он провел столько счастливых дней детства, больше не существовал в каком-либо узнаваемом виде; Берлинский собор был сильно поврежден зажигательной бомбой. Дверные косяки были исписаны записками с просьбой помочь найти пропавших; стены превратились в классные доски. А те, кто остался, были вынуждены вести подпольную жизнь, забиваясь в городские подвалы, зенитные вышки и гигантские бомбоубежища каждый раз, когда звучала сирена. Берлин, который знал Кристиан, исчез, и он ненавидел его новую версию.

Он ненавидел дымный запах серы, который висел в воздухе и превращался в приторный туман, когда шел дождь. Он ненавидел вид взорванных зданий, которые оставались обнаженными, выставляя напоказ свои интимные места. Он ненавидел вид бледнолицых мужчин и женщин, шатающихся по городу, как будто они потеряли свою гордость вместе со своим имуществом. Но больше всего он ненавидел мысль о том, что его запрут под землей, в то время как вражеские самолеты угрожали похоронить его.

Единственное, что подняло его настроение, это то, что не было никаких признаков восстаний и хаоса, которые он связывал с окончанием Великой войны. Во всяком случае, бомбардировки сделали берлинцев более лояльными, более полными решимости верить Геббельсу, когда он говорил, что такое сплоченное сообщество, как Германия, никогда не может быть побеждено. Это было именно то послание, которое Кристиан тоже хотел услышать. Это подтолкнуло его к принятию той роли в Министерстве авиации, от которой он когда-то уклонялся, когда стало ясно, что на этот раз Геринг не позволит ему рисковать своей жизнью, летая. Эксперименты в Дахау дали все возможные результаты и были прекращены, но были и другие места, где он мог быть полезен, другие планы, над которыми следовало поработать. Проекты ракет. Более быстрых и смертоносных истребителей. Для улучшения и ускорения учебных модулей. Возможности, которые месяцами не давали Кристиану покоя и вселяли надежду, даже если никто не был уверен, откуда возьмутся компоненты для создания чудо-машин.

Пока кто-то не решил забыть обо всех достижениях авиации, которыми мы по праву гордимся, и вместо этого привязать детей к кускам хлама, и я, наконец, понял, что никаких компонентов и никаких чудес не предвидится.

— Мы все купились на это, Кристиан, не только ты.

Жалость все еще оставалась, когда Кристиан взял себя в руки, и она продолжала причинять боль, поскольку Геринг снимал с себя всякую ответственность.

'Вы верили Геббельсу; мы все верили. Мы позволили ему убедить нас, что Германия найдет людей и материалы для продолжения работы, что нас ждет новое блестящее завтра. Но сейчас я говорю тебе, что это была ложь.

На кончике языка Кристиана вертелось: 'Но это был не только он — ты тоже выдумывал мечты, настаивая на том, что мы можем победить, даже когда ты должен был знать, что мы не сможем. Ты был тем, кто подписал предложения, которые означают катастрофу, и проигнорировал ресурсы и оборудование, в которых нуждались наши пилоты. Ты был тем, кто поставил на карту наши жизни.

Ему удалось этого не сделать. О гордости Геринга заботились так же хорошо, как и о его желудке, а характер у него был стремительный и злобный. И он мог прикрываться фальшивыми медалями и безвкусной униформой и вести себя как средневековый монарх в своем загородном поместье, но он не был тем дураком, каким часто выглядел. Кроме того, если конец действительно приближался, и был способ спасти себя от того, что наверняка обернулось бы кровавой баней, Кристиан не собирался упускать свой шанс подумать об этом. Он любил рейх и свою страну, но еще больше ему нравилось быть живым.

' Ты никогда раньше так со мной не разговаривал; ты ни разу не отозвался плохо о рейхе. Почему ты сейчас предупреждаешь меня ставить себя на первое место? Что изменилось на самом деле?"

' Фюрер возвращается в Берлин. Геринг покачал головой, и лицо Кристиана мгновенно просветлело. ' Нет, извини, я понимаю, как это звучит, но это плохой знак. Что бы он больше ни делал, это не хороший знак. Он отдал приказ о наступлении на Западном фронте только потому, что наконец-то смирился с тем, что Восток не выстоять, а русских победить невозможно, и его гордость прожигала дыры в картах. Кампания против Эльзаса — это последняя битва, и он тоже возвращается сюда. Он собирается отправиться прямиком в бункер под рейхсканцелярией, и, если бы я был любителем держать пари, я бы сказал, что он оттуда не выйдет.

Геринг остановился и дал Кристиану время переварить эту информацию, кивнув, когда челюсть Кристиана сжалась при виде банкера , и он непроизвольно покачал головой.

' Вот именно, я знал, что ты почувствуешь то же самое. Подполье — не место для пилота; мы оба это знаем, и я не собираюсь оставаться там взаперти. Но у меня больше свободы передвижения, чем у тебя, Кристиан, и ты в поле его зрения. Ему нравится быть в окружении экспертов. Он мог бы — и, вероятно, вызовет — вызвать вас туда, чтобы вы посоветовали ему какие-нибудь отчаянные схемы, порожденные его бредом. Если это произойдет, вам может быть не так-то легко выбраться. Нет, если все пойдет наперекосяк. Вот почему я предупреждаю тебя. Я не хочу, чтобы бункер стал твоим концом, потому что он точно не будет моим.

Он откинулся назад, когда Кристиан на мрачный момент погрузился в видения темных туннелей, перекрытых взрывами бомб, и солдат с приказом никого не выпускать. Он поклялся фюреру; он всегда намеревался прожить свою жизнь в соответствии с этим кодексом. Но в мире было недостаточно преданности, чтобы заставить его смириться с подземной жизнью, добровольно отправиться в могилу.

Геринг с облегчением выдохнул, когда Кристиан перестал беспокоиться о причинах, по которым его вызвали в его кабинет, и спросил, куда он намерен направиться.

' Слава Богу, наконец-то разумный вопрос. Я собираюсь отправиться в Баварию, хотя эта информация предназначена только для твоих ушей. У меня там есть дом в горах. После этого я спланирую свой следующий шаг. Это далеко от того места, где русские вторгнутся, что должно выиграть мне время. Пойдем со мной, если хочешь. Или отправляйся в свое фамильное поместье в Висбадене, куда, как я понимаю, направляются Леопольд и Катерина — я предупредил твоего отца так же, как и тебя.

Он неуклюже поднялся на ноги в знак того, что встреча окончена, хотя и задержался на мгновение у закрытой двери.

Речь идет не только о твоем будущем. Тебе также нужно хорошенько подумать о своем прошлом и о том, как это может повлиять на окончание твоей войны. Есть много тайн, приближающих к свету, Кристиан. Куда бы ты ни решил пойти, помни об этом. Русские обнаружили лагерь в Майданеке в июле, что было прискорбно, и теперь, похоже, направление их наступления приведет их в Освенцим. Как только они обнаружат это, я полагаю, что среди союзников возникнет неистовство в поисках остального, и это неизбежно будет включать Дахау. Гиммлер, конечно, сделает все, что в его силах — существуют планы по уничтожению улик, которые, как я полагаю, используются в настоящее время, — но следы всегда остаются, независимо от того, насколько тщательна очистка. И если бы вы не убрали свое имя из той работы, которая там велась..."

Он оставил эту мысль открытой, махнув Кристиану рукой, чтобы тот выходил из его кабинета. Оно преследовало Кристиана по Лейпцигер-штрассе, как оса, и привело в какой-то безликий бар, который он обычно никогда не посещал, где он за считанные секунды выпил бренди и отнес оставшуюся бутылку в темный угол.

Следы остаются всегда.

Его имя было повсюду в Дахау — он так гордился работой, которую там проделал, что ему никогда не приходило в голову стереть его. Ему никогда не приходило в голову, что разработанные им эксперименты можно рассматривать как нечто иное, кроме как полезные. Он надеялся, что после войны они приведут к новой славной карьере. И не только Дахау внезапно начал его беспокоить. Его бомбардировки по всей России тоже могли вернуться, чтобы преследовать его. Его имя там не было известно, но каждого немецкого пилота ненавидели, за ним будет вестись охота, и если кто-то каким-то образом узнает, что именно его эскадрильи неизменно использовали летательные аппараты для стрельбы с парашютом...

Кристиан никогда раньше не испытывал страха. Адреналин, который захлестнул его в кабине, он приравнивал к удовольствию. Но теперь его желудок скрутило, руки вспотели, и все, что он мог видеть, — это список целей, расстрельная команда или ужасы русской тюрьмы.

Если Рейх рухнет и я окажусь в центре его крушения, мне здесь не будет пощады.

Он налил еще бренди в грязный стакан. Если бы он был один, то выпил бы прямо из бутылки.

Вот. Это было ключевое слово, в этом заключалась опасность, и ответ на вопрос, как избежать этого, был очевиден — он пришел к нему с первой рюмкой, — но он еще не был готов принять это. Он был немцем, и гордился этим. Он любил свою страну. Он поклялся сражаться и умереть за нее. Но теперь, когда смерть выглядела все более вероятным исходом, его обещание казалось оковами, а не знаком гордости.

С этого дня ты не только немец, но и испанец.

Он не видел чести в этом заявлении, когда его делал Франко, но теперь обещание засияло ярче.

Он сделал еще глоток и обвел взглядом мрачный бар с его мрачными посетителями, внезапно почувствовав отчаянную потребность в солнечном свете и цвете, что было непохоже на него, но странно правильно. Так что не здесь, тогда не в Германии, и уж точно не бессмысленная смерть, о чести которой никто не будет заботиться. Вместо этого Испания и новое светлое завтра, которому позавидовал бы Геббельс.

И на что это похоже тогда?

Франко предоставил ему место за первым столом после "Герники"; он подарил бы ему весь мир, если бы Кристиан попросил об этом. И Франко был еще одним лидером, который верил в силу, чистоту и порядок, который ценил Кристиана за его героизм и его навыки даже больше, чем фюрер.

Кристиан поставил бокал, его челюсть разжалась. В Испании была значительная немецкая община, разделявшая его идеалы. Там были пилоты, которые были обязаны ему своими жизнями, которые обрадовались бы, если бы он вернулся к ним в качестве советника, или гида, или в каком бы качестве Франко ни хотел, чтобы он служил. Потому что Франко хотел бы заполучить его, в этом Кристиан не сомневался — генерал просил Кристиана рассмотреть возможность постоянной базы в Мадриде с 1939 года, когда он создал свое первое официальное министерство авиации. Его пульс участился, когда перед ним открылось будущее. Испания и новый лидер, новое начало, и никакого прошлого, которое могло бы пробить брешь в его будущем. Это было идеальное решение.

Если только Виви не испортит все.

Мысль о Виви заставила его снова потянуться за бутылкой.

Она бесследно исчезла после ареста Карлоты, несмотря на попытки Ханнеса разыскать ее и деньги Леопольда, хотя это, казалось, принесло больше вреда, чем пользы. Предложение Леопольда о значительном вознаграждении' которое он сделал от имени Ханнеса, чтобы защитить свое собственное, заставило всех шарлатанов в Испании выползти из затруднительного положения и не дало никаких полезных зацепок. А что касается его матери, то она вела себя — невероятно, — как будто в побеге Виви была какая-то вина Кристиана.

— Моя дорогая маленькая девочка, потерявшаяся в чужой стране и обманутая женщиной, которая должна была быть ей верна, — как ты мог допустить, чтобы это произошло, Кристиан? Ты ее старший брат и должен был присматривать за ней.

Ее лицемерие было отвратительным и проявлялось только тогда, когда у нее были зрители. Он этого не терпел; он поставил ее на место. Он указал Катерине, какой она мошенницей, что присматривать за Виви было ее работой, а она очень плохо с этим справлялась. Его мать расплакалась, когда он накинулся на нее, как будто она, а не ее дочь, была потерянной маленькой девочкой. Она неделю пролежала в постели. По общему признанию, Леопольд сказал, что это, вероятно, было лучшим выходом — ее истерика едва ли помогла ситуации.

В конце концов, Кристиан был вынужден рассказать отцу то, что он давно подозревал, чтобы тот больше не тратил впустую время и деньги. Что Виви влюбилась в лоялиста во время гражданской войны и, вероятно, сбежала, чтобы быть с ним, несмотря на то, что Кристиан умолял ее проявить благоразумие и поставить репутацию семьи превыше всего. После этого Леопольд снял денежное вознаграждение. Он не собирался портить свое доброе имя. Теперь о Виви никто не говорил. Когда Ханнес вернулся в Берлин, поджав хвост, обе семьи договорились держаться на расстоянии друг от друга. Уже строились планы незаметного развода.

Кристиан встал и оставил недопитую бутылку на столе. Ему нужна была ясная голова, если он собирался осуществить свой план покинуть Германию, не навлекая на себя позора. Он не собирался позволять Виви быть проблемой — она была скандалом в этой истории, и это не должно было выплеснуться на кого-то еще. Но он не собирался совершать полет при лунном свете, как его сестра; его уход был бы гораздо более тщательно спланирован.

Он улыбнулся про себя, когда ему в голову пришла идея, которая вернула ему контроль. Предложение Герингу, в котором говорилось, что Кристиану, возможно, пора вернуться в Мадрид и посмотреть, не сможет ли он заручиться дополнительной помощью для рейха. Тихое упоминание о его пропавшей сестре, если фюрер будет возражать. Честь Кристиана сохранена, и никто, кроме его наставника, не должен знать, что он не вернется. Идеальное решение.

Кристиан шел обратно к своему пострадавшему от дыма зданию на Бельвуэштрассе, тихо довольный собой. Геринг позаботится о том, чтобы его просьба была удовлетворена. И, возможно, он действительно будет искать Виви. Не помешало бы вернуть ее в лоно общества, стереть черную метку, которую Франко мог бы поставить против себя, если бы она перешла не на ту сторону. Не то чтобы он позволил ей остаться в Испании, конечно. Там не было места для них обоих. И, кроме того, отправить ее обратно в Берлин было бы лучше для всех. Это преподало бы Виви столь необходимый урок и вернуло бы его мать в строй.

Он улыбнулся сам себе и рассмеялся, когда проходившая мимо женщина подумала, что улыбка предназначалась ей. Ее румянец превратил его в главного героя истории, которая сейчас разыгрывалась в ее голове. Что было идеальным добрым предзнаменованием для его нового плана.

Потому что кем еще, кроме героя, он должен был стать?