СЕНТЯБРЬ 1943 ГОДА, БАРСЕЛОНА
Заголовки газет привлекли внимание Виви гораздо быстрее, чем она надеялась, и взошли, как сорняки, в ее первое утро в Барселоне.
Жена дипломата исчезла: подозревается в похищении
Убогий отель, в котором она сняла номер в одном из запутанных изгибов Готического квартала города, был не из тех, где постояльцам доставляли газеты — здесь почти ничего не предлагалось, кроме кровати. Но на каждом углу Ла Рамбла ее ждали рекламные щиты, и когда она зашла на оживленный рынок на Лонг-стрит в поисках кофе и бокадильо с сырной начинкой на завтрак, ее фотографии тоже были повсюду.
В первую дюжину часов или около того, прежде чем сработает сигнализация, отъезжайте от города как можно дальше.
Голос Карлоты прозвучал у нее в голове, когда Виви в ужасе уставилась на газетный киоск, украшенный ее фотографией. Она прошептала этот последний совет за несколько секунд до того, как Виви насильно увели от нее, и Виви последовала ему изо всех сил. К сожалению, Испания после гражданской войны была нелегким местом для скоростного передвижения, и железные дороги нуждались в уходе и инвестициях не меньше, чем дороги. Поезд из Мадрида ушел вовремя, но в остальном все прошло не так гладко.
Виви порвала два своих билета и выбрала линию до Валенсии, а не до Сарагосы или Таррагоны, где, как она подозревала, Ханнес начнет поиски. Если бы этот поезд прибыл вовремя, как и следовало ожидать, ее дальнейший рейс в Барселону ждал бы на станции с запасом времени. Но поезд в Валенсию тронулся, остановился и пополз тогда, когда ему следовало двигаться. Когда Виви в конце концов прибыла в темный город, далеко за полночь, поезда ни в Барселону, ни куда-либо еще не ходили, и она была слишком взвинчена, чтобы выходить на улицу и искать гостиницу. Вместо этого страх быть ограбленной заставил ее просидеть без сна всю ночь, спрятавшись за колонной в углу холодной и пустынной платформы, молясь, чтобы пьяницы и хищники не нашли ее там.
Ночь тянулась так же медленно, как и поезд. Служащий, который впустил ее в дамскую комнату ожидания на следующее утро, фыркнул, увидев ее помятый вид. К счастью, Виви была не единственной женщиной, которая ждала горячей воды, зеркала и места, где можно было бы вытереться после бессонной ночи. Женщины всех возрастов, уступавшие друг другу место у умывальников, уже разделись до залатанного нижнего белья, потихоньку приводя в порядок свои лица и переодеваясь. Один или двое упомянули собеседование о приеме на работу, которое, как они надеялись, станет спасательным кругом, в котором они нуждались. Один или двое прикрывали синяки. На Виви никто не смотрел. Никто не заговорил с ней, разве что предложил кусочек мыла. Никому не было нужды выслушивать чужую историю о несчастье. Виви — по крайней мере, так, должно быть, предположили они и дежурный — была просто еще одной женщиной, на чью жизнь война не повлияла. В этом была печаль, но также и чувство безопасности — чувство принадлежности к невидимому сообществу, — которое придало Виви смелости, когда она садилась в свой следующий поезд.
Следующий этап путешествия в Барселону занял почти весь день, но на этот раз у Виви была с собой еда и уверенность в том, что она прибудет при свете дня, и с каждой милей она чувствовала себя смелее и более ответственной за свою судьбу. Она намеренно выбрала отель на задворках, где, как она сомневалась, кому-то было дело до газет. Она осталась в своем номере с остатками пикника с хлебом и ветчиной и проспала всю ночь без сновидений. Даже удвоение стоимости номера за ночь — и стоимость двух смятых карт, одной с городом, а другой с более обширным районом, почти совпадающей с ней, — не смогли поколебать ее решимости, когда она выезжала на следующее утро.
Барселона находилась в два раза дальше от Алоса, чем Мадрид; она была в два раза ближе к Эмилио, чем двумя днями ранее. На карте улиц была указана сеть автобусов, которые быстро увезут ее отсюда. Она вышла в утро, такое голубое, что свет проникал даже в узкие улочки Готического квартала. Она растворилась в суете бульвара Рамбла, уверенная, что замаскирована не хуже хамелеона. И тут она увидела первое фото.
Не отступайте. Купите газету. Вы должны знать, что о вас говорят; вам нужно знать, что планируется.
Голос в ее голове снова принадлежал Карлоте, и советы Карлоты никогда ее не подводили. Виви плотнее натянула шляпу-клош на лицо и бросила монеты на прилавок, пока другой покупатель спорил о стоимости кисета табака. Аппетит у нее пропал, но она заставила себя купить кофе и небольшой сэндвич, которые отнесла к одному из столиков, самых дальних от длинного прилавка магазина, у стены, куда можно было втиснуть свой чемодан.
Горничная с республиканским прошлым, которая обманом втерлась в доверие к молодой женщине… Секреты, проданные иностранному посольству… Опасения за безопасность фрау фон Беклер, если похищение сорвется...
Газета разразила скандал из ничего, подпитанный, как предположила Виви, Уинзером. Ее побег был переформулирован как похищение, именно так, как и предсказывал Эмилио, когда она хотела сбежать с ним в 1939 году. Карлота была названа злодейкой, лидером группы, которая, согласно отчету, была "Предателями с долгой историей насилия, которые работают, чтобы нанести ущерб правительству и нашим немецким союзникам".
Виви чувствовала, как пальцы Винцера пробегаются по колонкам, формируя текст, вкладывая слова в уста Ханнеса, чтобы заставить его звучать опустошенным. Потянулся, чтобы найти ее, приз, которого он действительно хотел. Но не это превратило хлеб у нее во рту в пепел и не это заставило ее руку дрожать так сильно, что ей пришлось отставить чашку. Упоение смертью Карлоты сделало это.
Карлота Мерида, главарь банды, которая перед смертью выдала имена своих товарищей — преступников, встретила единственно возможный конец для такой черносотенной женщины, как эта. Она была казнена в женской тюрьме Вентас после закрытого судебного разбирательства.
Если бы у нее были спички, она бы подожгла бумагу. Суд был ложью. То, что Карлота от чего-то отказалась, было ложью. Поэтому Виви предпочла поверить, что казнь тоже была ложью. Ее любимая подруга была слишком храбра, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу.
Но мой любимый друг все еще мертв.
Виви еще мгновение сидела неподвижно, пытаясь смягчить удар. Она сложила газету и убрала ее в сумку, хотя у нее не было никакого желания перечитывать ее снова — никто, сидящий на рынке для рабочего класса и борющийся с дефицитом, который все еще поражает эти районы, не оставил бы после себя что-то столь ценное, как бумага. Она пошла обратно через переполненный рынок, мимо торгующихся покупателей, жалующихся на нехватку хлеба и масла и постоянно растущие цены, мимо фотографий женщины в бальном платье, которая могла выглядеть, но больше не чувствовала себя ею. Ей отчаянно хотелось остановиться, найти тихое место, спокойный момент, где она могла бы уйти от мира и оплакать его. Осознание того, что она не может этого сделать, что ей нужно продолжать двигаться, только усилило боль. А потом и путешествие стало еще тяжелее.
Одежда скрывала Виви, но голос — нет. Испанский Барселоны сильно отличался от мадридского. Он был намного мягче, используя звук s там, где она использовала бы th. Его тон тоже был гораздо более мелодичным. С того момента, как она купила билет на автобус, который доставит ее вглубь страны, в Террассу, — и ей пришлось перекрикивать шум двигателей, чтобы быть услышанной, — было очевидно, что она не местная. Виви заняла свое место, чувствуя, как по коже бегут мурашки, когда другие пассажиры бросают в ее сторону любопытные взгляды. Она никогда не пользовалась местными автобусами в Мадриде или Берлине. Ей не приходило в голову, что — в отличие от анонимных поездок на междугороднем поезде — их пользователи могут быть постоянными клиентами. Она бы снова спрыгнула, если бы не полицейские, патрулировавшие автобусную станцию, и не опасение, что водитель может предупредить их, если она будет вести себя странно.
Она собралась с духом. Автобус тронулся. Пассажиры вернулись к своим делам и быстро продолжили свой путь, когда он достиг Террассы. Виви нашла следующую попутчицу и купила билет, стараясь как можно меньше разговаривать, пока ждала, репетируя незнакомый акцент себе под нос, утешая себя надеждой, что все более мелкие и сельские города наверняка будут означать, что ее история не получит распространения. Но перед вокзалом в Террассе висел рекламный щит, который сразу же загнал ее обратно внутрь. И еще один в Манресе, когда она добралась до своей следующей остановки, на этот раз в здании терминала. Внезапно автобусы перестали быть безопасным способом преодолеть многие мили, которые лежали между ней и Эмилио, и превратились в ловушки. Следующий рейс, на который она намеревалась успеть, занял более четырех часов. Все, что требовалось, — это чтобы один человек бросил в ее сторону подозрительный взгляд, пока она ждала этого; все, что требовалось, — это один телефонный звонок, и люди Винцера будут ждать ее в Олиане, как стая голодных кошек.
Я не хочу, чтобы тебе пришлось проходить через то, что они сделали со мной.
Желудок Виви подкатил к горлу. Она убежала в грязную ванную, и ее вырвало. Они сломали Карлоту. Они послали женщину, полную жизни, на поиски собственной смерти. И несмотря на все уроки, которые преподала ей Карлота, Виви не была готова столкнуться с жестокостью, следы которой она видела в той камере.
Но я могу прятаться и исчезать в темных углах — она научила меня делать это очень хорошо.
Она вытерла рот — вода, капавшая из грязных кранов раковины, была слишком коричневой, чтобы рисковать ее ополаскивать, — и посмотрела на черные туфли на шнуровке и шерстяную юбку, которые сейчас были ей так же нужны, как бальное платье на фотографии. Что ей было нужно, так это ботинки, брюки и кепка, если только она не сможет найти ножницы и подстричь волосы. Чего она не могла сделать, так это пойти в магазин и купить все это. А это означало, что ей снова придется стать воровкой, хотя на этот раз ей предстояло украсть не секреты.
К сожалению, воровство оказалось легче сказать, чем сделать, особенно при дневном свете; тем более что раньше она никогда не крала ничего конкретного. Первой и единственной вещью, которую Виви удалось раздобыть в Манресе, была пара ботинок, которые остались лежать без присмотра прямо за дверью мастерской, пока их владелец отдыхал и храпел. Она спрятала их под пальто и направилась на окраину города, к краю пруда, недостаточно красивого, чтобы привлекать прохожих. Ботинки были слишком велики, но она разорвала одну из блузок, которые привезла с собой, на полоски, чтобы обвязать ноги и защитить от волдырей. Затем она добавила второй джемпер, который взяла с собой, к тем слоям, в которые уже была завернута, набила карманы теми немногими предметами одежды, которые могла унести, и придавила чемодан и остальное его содержимое камнями, прежде чем бросить в серую воду. К тому времени, как она все это проделала, уже сгустились сумерки. Света почти не было, чтобы разобрать карту, и у нее не было ориентиров, по которым она могла бы ориентироваться, кроме уверенности, что Манреса находится позади нее, и приблизительного представления о том, какая дорога ведет на запад.
Не имея ни малейшего представления, что еще можно сделать, Виви покинула пруд и пошла дальше сквозь ночь, окруженная небом, которое было огромным и одиноким и заставляло ее чувствовать себя так, словно она была последним и самым маленьким человеком в мире. Она шла до тех пор, пока почти не проснулась, ее ноги двигались, в то время как разум блуждал, притягиваемый мыслью об объятиях Эмилио.
Та первая ночь была победой, но потом ночи и дни тянулись все дальше и дальше, и она начала верить, что будет ходить вечно. Ей потребовалось еще две вылазки, чтобы найти пальто, шапку и пару плотных брюк, которые она обвязала вокруг своего все более узкого тела шарфом. Гораздо труднее было найти еду и воду, особенно на длинных участках пути между деревнями, где не было открытых окон или незапертых дверей кладовых.
Она избегала деревень, где на стенах домов были нарисованы связки стрел Франко. Она избегала людей, если только не была в отчаянии и жажда не перехватывала горло, и даже тогда она приближалась только к женщинам. Она спала в лесах, сараях и заброшенных домах и мылась в любых ручьях или лужах, которые могла найти. В первый раз, когда она украла ломоть хлеба с подоконника, она оставила на его месте монету и меньше чувствовала себя воровкой. Во второй раз, когда она попыталась схватить одинокую корочку, перед ней предстал молчаливый и умирающий от голода ребенок, губы которого позеленели от поедания травы, и ее собственный голод перестал иметь значение.
Она питалась орехами и ягодами, которые ей удавалось собрать. Она не раз терялась. Она просыпалась от лая собак и представляла, что на нее нацелены пистолеты. Ее ноги кровоточили. У нее болел живот. Она поддерживала себя, представляя Карлоту на шаг впереди себя, рассказывающую истории о ночах, которые они провели, крадучись по Мадриду и ведя ее по темным дорогам. Представляя, как Эмилио ищет ее в темноте и зовет к себе.
Однажды ночью она вообще не могла продолжать. Она легла под колючей изгородью и решила позволить судьбе забрать ее. Когда она проснулась — чему сама удивилась, — то решила идти вместе с днем. Было приятно сделать это, перестать прятаться, почувствовать солнце на своей коже. Она чувствовала себя легче, чем когда-либо с тех пор, как приехала в Барселону. Она пересекла возвышенность, словно плыла; в мире была размытость, которая приглушала его грани и делала его менее пугающим. Путешествие внезапно превратилось в приключение, а не в тяжелое испытание. Но чего Виви не осознавала, так это того, что она довела свое тело почти до предела. Что она не плыла сквозь мили, а была истощена, обезвожена и близка к обмороку.
Вот почему, когда она добралась до маленького каменного мостика, который вел через реку, она посмотрела вниз на бурлящую воду, и ей показалось, что она летит. Вот почему она не узнала каменные дома Алоша, когда бродила по его узким улочкам. И почему она подумала, что мужчина, в объятия которого она упала, когда у нее иссякли последние силы, был Эмилио, и почему она смеялась, когда день почернел и исчез.