ИЮНЬ 1940 года, МАДРИД

Мадрид был единственным местом, где Виви хотела быть, но возвращение было и благословением, и проклятием одновременно.

Я в безопасности, любовь моя. Я добрался до места, где сердце моей страны все еще бьется, и я могу дышать вместе с ней.

Сообщение от Эмилио пришло через три месяца после возвращения Виви из Берлина, через четыре месяца после их последней встречи. Оно было спрятано в упаковке засахаренных фиалок и передано одним из владельцев магазина, который остался верен делу, а также ей и Карлоте. Она запомнила его скудные строки, прежде чем сжечь — она носила их каждую ночь в своих снах. Единственное, на чем она отказывалась останавливаться, так это на расстоянии, которое теперь лежало между ними.

Согласно зашифрованным данным, расшифровке которых ее научила Карлота, Эмилио находился почти в пятистах километрах от Мадрида, в Каталонии, в предгорьях Испанских Пиренеев. В городке Корбера д'Эбре, недалеко от того места, где он сражался в последней отчаянной битве гражданской войны. Несколько последующих заметок рассказали ей немногим больше, чем первые. Но он был жив и он был в безопасности, когда погибло так много людей, и это было благословением. Проклятием был сам город.

Мадрид был преображенным городом, превратившимся благодаря страху в оплот Франко и фашизма, но он лежал искалеченным под тяжестью своих призраков. Те, кто пропал без вести, те, кто был мертв. Те, кто был жив, но скрывался и боялся за свою жизнь. Все они перестали существовать — если только их имена не были в списке подозреваемых, приговоренных к казни, — по мере того, как Франко заново создавал Испанию и стирал или переписывал историю лоялистов. Только националисты — и те, кто утверждал, что всегда поддерживал правую сторону, — осмелились принять участие в суете ожившего уличного театра Мадрида. Остальные двигались в своем собственном кругу печали, женщины, которых было намного больше, чем мужчин, прятались за своими кружевными мантильями, единственным предметом черного, который они могли носить, не показывая открыто, что они в трауре.

Никто не осмеливался заговорить с незнакомцем; многие не осмеливались заговорить с соседом. Телефону теперь никто не доверял, ходили слухи, что операторы находятся на жалованье у Франко. Головы оставались опущенными, языки — приоткрытыми, как и секреты. Мадрид уменьшился, и мир Виви уменьшился вместе с ним.

Она больше не бродила по улицам под покровом темноты: патрули были слишком жестокими, сторожей больше нельзя было подкупить, и никто больше не ждал от нее помощи. Не было Эмилио. Не было движения сопротивления. Приюты, битком набитые беженцами, больше не нуждались в ней — их больше не существовало. Потерянные — и украденные — дети были оторваны от своего прошлого и помещены в националистические дома, чтобы там превратиться в добропорядочных граждан. Ее новый водитель был неразговорчивым мужчиной, которого мысль о подружке-испанке занимала не больше, чем игра в карты с дьяволом. И кроме того, Виви не могла отделаться от слов Кристиана.

Мы все наблюдаем или за нами наблюдают.

Когда он это говорил, это было не совсем правдой: Берлин не шпионил за своими женами ни дома, ни за границей. Но это была ситуация, которая, как предупреждала ее Карлота, которая всегда жила с оглядкой на тех, кто стоял за ее спиной, могла легко измениться. Гитлер оправдал слухи и продолжил захват земель; он ввергнул мир в войну. Он протянул руки и к предположительно нейтральной Испании, и он хотел, чтобы мир узнал об этом. Он хотел, чтобы союзники боялись его влияния и амбиций. Он хотел, чтобы они поняли, что оно безгранично.

Германия больше не строила козни втемную. Секреты, которые Виви когда-то передала Эмилио, стали общеизвестными. Никто не притворялся, как это было в 1937 году, что сходство между жестокостью, с которой СС и испанская полиция расправлялись со своими врагами, было совпадением. Вместо этого штурмбанфюрер Пауль Винцер ушел из-за кулис и теперь официально возглавлял гестапо в Испании, открыто работая из посольства Германии над обучением войск Франко искусству ведения допросов и тому, как управлять концентрационными лагерями, созданными для обращения с захваченными лоялистами. И он был не единственным новым игроком в испанском "арсенале" Гитлера. Гиммлер пообещал сделать все, что в его силах, чтобы ускорить возвращение солдат-лоялистов, бежавших во Францию в конце гражданской войны. Адмирал Канарис — глава отдела военной разведки вермахта — наводнил посольство своими агентами абвера. Ничего не скрывалось, включая страдания, хотя никто в новом режиме не утруждал себя этим.

Мы должны сделать больше. Мы должны что-тосделать. Я не могу сидеть в башне из слоновой кости, в то время как людей хватают на улицах и убивают, а семьи голодают. Декоративность — это не жизнь".

Виви сбилась со счета, сколько раз она говорила это не менее расстроенной Карлоте, понятия не имеющей, как найти решение. Ханнес больше не позволял ей помогать больным или бедным — до прихода Франко у него не хватало терпения выслушивать ее просьбы проявить милосердие; теперь он не видел в этом смысла.

Никому не нужны ангелы-попечители. В больницах есть медсестры. Франко пообещал, что в каждом доме будет тепло и в каждом доме будет хлеб, и это больше, чем заслуживают предатели, выступившие против него. Если они голодны, им нужно работать усерднее. Если они больны, они могут позаботиться о себе подобных.

Было бессмысленно пытаться заставить Ханнеса заботиться о Мадриде, который видела Виви, когда ей удавалось урвать час или два на его улицах. Его не интересовало, что говорили владельцы магазинов ей и Карлоте. Что в магазинах не было почти ничего, кроме риса. Что скудные запасы молока, которые на самом деле поступали в рабочие районы, в основном состояли из воды. Что дети, которые отчаянно сосали жидкую жидкость, были хрупкими, как птенцы. Ханнес считал вполне приемлемым, что богатые забирают лучшие запасы продовольствия, а полиция арестовывает любого, кто осмеливается жаловаться. Но он забеспокоился, когда водитель Виви сообщил, что она раздавала деньги нищим. Тогда он запер ее дома на две недели, как непослушного ребенка.

— Если бы Эмилио знал, насколько плохо здесь обстоят дела, возможно, он смог бы найти способ вернуться и помочь.

Она тоже повторяла это дюжину раз в неделю, хотя и себе, а не Карлоте. Виви все больше убеждалась, что Карлота тоже однажды ночью исчезнет. Не потому, что она была в опасности — ее легенда надежно сохранилась, потому что никому и в голову не могло прийти, что лоялист будет так тесно сотрудничать с немецкой семьей, — а потому, что Карлота ненавидела быть бесполезной даже больше, чем Виви. Виви боялась, что Карлота побежит к Эмилио без нее и будет бороться дальше, если сможет, а мысль о том, что она останется без подруги, была невыносимой. По крайней мере, у нее был кто-то, с кем она могла попытаться разработать план дальнейших действий, даже если в их планах было не больше смысла, чем в тумане. И у Виви лопнуло терпение.

С меня хватит. Я больше не буду тратить свою жизнь на то, чтобы на словах поддерживать режим, построенный на ненависти и жестокости, здесь или в Берлине. Я больше не буду стоять на вечеринках, поднимая тосты за Гитлера и Франко, в то время как честных людей оставляют умирать. И я больше не буду жить без мужчины, которого люблю".

Виви швырнула свой вечерний халат с кружевной каймой через всю спальню, потому что это было все, на что она была способна. Чего ей хотелось, так это швырнуть через обеденный стол посуду, бокалы с вином и острые ножи в самодовольные лица, улыбающиеся ей, как будто у нее было такое же жестокосердие, как у них. Вместо этого она сидела с пустым лицом рядом с ликующим Ханнесом, слушая, как комната, полная людей, которых она ненавидела, празднует более ужасные новости. Германия вторглась во Францию и захватила ее; страна находилась под контролем нацистов. Через день после подписания французами перемирия Франко позвонил Гиммлеру и добился возвращения лоялистов, которых он давно предназначал для казни. Винцер объявил о планах расширения программы строительства концентрационных лагерей. А остальные сотрудники посольства вели себя так, как будто Испания в такой же степени принадлежит Германии, как и Франция.

Не знаю, как я выстояла за ужином и не закричала. Что ж, я не собираюсь высиживать еще один. Я ухожу, я должна. Мы оба хотим. Пока мы не сошли с ума. На этот раз нам нужно придумать что-то реальное и найти способ выбраться из Мадрида так, чтобы за нами не погналось гестапо.

Виви редко отпускала Карлоту домой в конце рабочего дня; она редко тащила ее наверх, в свою спальню, после вечернего мероприятия. Но сегодня вечером она заперла дверь на случай, если Ханнесу взбредет в голову нанести ей визит, и дала волю своим чувствам.

' Я знаю. Я согласен.

Виви остановилась. Ей показалось, что она сделала первый вдох за несколько дней. Она думала, что Карлота посоветует быть осторожной или первой укажет на десятки препятствий. Но у Карлоты глаза были покрасневшими, а руки — когтистыми, и Виви видела, что в ней назревает тот же взрыв.

— Что случилось? — спросил я.

Час назад на Кампо нашли тело моего дяди с пулей в затылке. Мою тетю арестовали; их дочь Лючия исчезла, а ей всего девятнадцать. Мои родители уже мертвы, Виви. Если мою тетю казнят, если Люсию поймают, все погибнут. Я этого не вынесу. Я больше не могу сидеть сложа руки. И я не могу жить здесь, бок о бок с фашистами, которые никогда не перестанут убивать моих людей. Я должен дать отпор; я должен снова быть полезным".

В ее лице не осталось ни кровинки, но она не выглядела испуганной или больной. Она была похожа на ангела-мстителя. Виви поспешно сморгнула собственный шок, подвела подругу к дивану в углу комнаты и щедро налила ей бренди.

' Мне так жаль, Карлота. Я не знал, скольких людей ты потеряла. Я никогда не спрашивал тебя о твоей семье. Это было неправильно с моей стороны.

Карлота залпом выпила напиток и протянула свой бокал за второй порцией. ' Ты не спрашивал, потому что я тебе не говорила. Никому из нас не помогло бы, если бы ты узнал о моей настоящей жизни, не больше, чем я хотел бы знать о твоей немецкой семье. Мне было достаточно того, что мы сумели подружиться, несмотря на секреты, которые мы оба были вынуждены хранить. Но теперь? Она замолчала и сделала медленный глоток своего напитка. "Теперь я не могу остаться, и если ты серьезно тоже не можешь остаться, тогда мы должны объединить наши жизни и найти кого-нибудь, где мы могли бы использовать как рычаг, чтобы выбраться отсюда".

Ответ Карлоты был именно таким, какой хотела услышать Виви, но ее облегчение было столь же кратковременным, как и внезапный прилив возбуждения. Они не приблизились к разгадке. Она не могла придумать ни одного человека, к которому могла бы обратиться, кроме Эмилио, и Карлота — как и ожидала Виви — покачала головой, когда Виви упомянула его имя.

Мы пойдем к нему — это само собой разумеющееся. Но сообщение о том, что мы идем, должно быть последним, что мы отправим. Слишком много людей, жаждущих повесить мишень ему на спину, которые будут ждать малейшего намека на то, что кто-то знает, где он находится. Ты ведь понимаешь это, не так ли?

Виви кивнула. Она слишком хорошо осознавала опасность — она каждый день жила со страхом его поимки. Она отпустила Карлоту домой, обняв ее и пообещав, что она воспользуется каждым возможным контактом. Пообещав, что на этот раз они разработают план, который приведет к той жизни, которую они хотели. Но она понятия не имела, как ей это сделать, и подозревала, что Карлота чувствовала то же самое.

После этого она часами сидела на подоконнике, глядя в темноту, окутанная тишиной и серебристым мерцанием луны. Передавая Эмилио свою любовь через звезды. Черпая силу в мужестве Карлоты.

И страстно желающий, но не смеющий надеяться.