ИЮНЬ 1939 ГОДА, БЕРЛИН

Да, это чудесное зрелище, день, который стоит запомнить.… И да, я так горжусь тем, что нахожусь здесь, и так горжусь своим братом… Конечно, я передам ему ваши наилучшие пожелания.

Другой город, другой парад. Еще один день, проведенный в махании, хлопках и приветствиях с задрапированной флагом трибуны, в то время как люди в форме демонстрировали внизу смертоносную технику. Но сегодня городом был Берлин, и флаги были покрыты свастикой, а стенд был заполнен идеальными женами нацистов. И Кристиан был не единственным, кто присутствовал на шоу.

' Да, я действительно горжусь тем, что я немец.… Нет, испанцы не смогли бы сделать это лучше.

Польщенная Виви кивнула и ответила да или нет, как того требовали вопросы. Лица и разговоры слились воедино. Так же как и церемонии в честь вернувшегося легиона "Кондор", которые уже продолжались несколько часов и были такими же неприятными в своей неуместной пышности, как и все, что устраивал Франко. Не то чтобы кто — то мог догадаться, насколько она несчастна, наблюдая за ней — Виви была слишком осторожна для этого.

Она размахивала руками, как марионетка, когда пятнадцать тысяч немецких солдат, служивших на испанской земле во время гражданской войны, вошли в берлинский Люстгартен. Она ахнула от восторга вместе с остальными участниками переполненного парада, когда Гитлер появился на своей трибуне перед музеем Алтес. Она охала и ахала, как будто эти мальчики были ее собственными сыновьями, когда плотные ряды гитлерюгенда разразились песней.

"И когда однажды мы вернемся домой

Нашему любимому и доброму Рейху,

Тогда будут звучать наши последние приветствия,

Тем, кто останется позади.

Последняя реплика была единственным моментом, который не требовал от нее актерских способностей. Когда мальчики подняли свои знамена с именами немецких мужчин, павших в Испании, Виви пролила настоящие слезы. Но ее слезы были о тех, кого она оставила позади, а не о своих немецких соотечественниках. Ее слезы были о Испании и Эмилио.

Несмотря на то, что я стою здесь и аплодирую, это предает мужчину, которого я люблю.

У нее не было другого выбора. Ханнес посадил ее на очень короткий поводок, как только они вышли из самолета в аэропорту Темпельхоф вместе с остальной делегацией испанского посольства.

'Больше никаких головных болей во время этого визита, вы меня понимаете? Больше никаких побегов с парадов, приемов или куда-либо еще. Это Берлин, а не Мадрид. Все заметят, если вы вдруг окажетесь не там, где должны быть, особенно Геринг, и я не позволю вашему поведению ставить мое под сомнение. Вы изменились с тех пор, как я получил это назначение, и не в лучшую сторону. Тебе повезло..."

На этом Ханнес остановился, но Виви не сомневалась, что он имел в виду. — Тебе повезло, что фон Шторер не допускает к себе в штат разведенных мужчин, иначе я бы с тобой покончил. — Он кипел от возмущения.

Пропасть между ними стала еще заметнее, когда они оказались в Берлине. Ханнес везде находил недостатки, и некому было встать на сторону Виви. Ее родители, как всегда, были поглощены Кристианом и очарованы почестями, которые выпадали на его долю. Виви была тусклой тенью по сравнению с этим. Ее отцу активно не нравилось, какой 'неприятной испанкой' она стала. Ее мать не переставала указывать на то, что современники Ханнеса женились на идеальных женах и произвели на свет идеальных детей. Она продолжала бросать на него сочувственные взгляды, из-за чего он стал более красноречивым в частной беседе о своей потребности в сыне и более критичным публично по отношению к Виви.

Он резко поправлял ее, если в ее акценте угадывались малейшие испанские нотки. Ему внезапно и сильно не понравилось испанское влияние, которое проникло в одежду, которую она заказала для себя в Мадриде, — инкрустированную жемчугом вышивку на шелковых лацканах или кокетке платья, кружевные штрихи на шее и запястьях. Он решил, что ее гардероб слишком броский, и послал за немецкой портнихой. Виви вернулась в свою родную страну, но, очевидно, она выделялась, как больной палец, и ничто из того, что она говорила, делала или носила, не было правильным. Поэтому она не стала сбрасывать со счетов едва завуалированные угрозы Ханнеса. Она знала, что если бы не назначение нового посла со строгим моральным кодексом — и обещание, что Испания по — прежнему имеет первостепенное значение для рейха и это лучшая должность для продвижения по карьерной лестнице, — Ханнес начал бы искать новую работу и более послушную жену-немку. И — что бы ее сердце ни говорило об обратном — этого не могло случиться, вот почему Виви так красиво выступала перед толпой на шествии.

Берлин, возможно, был последним местом, где она хотела бы быть, а Ханнес, возможно, воплощал все, чего она не хотела видеть в муже. Но она должна была выглядеть по-немецки и оставаться замужем. Потому что не было Мадрида без Ханнеса. А без Мадрида вообще ничего не было.

' Виви, ты что, не слышала, что я сказал? Боже, ты за много миль отсюда. Твой брат приезжает — разве ты не слышала, какое там было волнение? Разве ты не хочешь, чтобы он видел, как ты радуешься?

Виви подпрыгнула, когда Герда Борман — жена одного из ближайших рейхсминистров фюрера и самозваный блюститель морали для остальных — не слишком мягко ткнула ее локтем в ребра. Она быстро начала махать руками и выкрикивать имя Кристиана. Не то чтобы был какой-то шанс, что он увидит или услышит ее, даже если она закричит во всю мощь своих легких.

Толпа, особенно женщины, впала в истерику, когда пилоты поднимались на трибуну, и шум стоял оглушительный. Виви все равно с энтузиазмом присоединилась. Она даже ухватилась за крепкую руку Герды, как будто весь этот опыт ошеломил ее. Что в некотором смысле и произошло.

Наземные войска получили радушный прием, но было ясно, что ни один из тысяч солдат, служивших бок о бок с армиями Франко в Испании, не мог соперничать с гламурными летчиками. И лесть была адресована не только Люстгартену. Берлинская пресса обращалась с пилотами так, словно они сошли со страниц скандинавской мифологии. Мужчины хотели быть ими; у женщин всех возрастов подкашивались колени при виде них. А Кристиан был героем из героев. Толпа взревела, как будто увидела мессию, когда Гитлер приколол Испанский крест с бриллиантами и мечами — высшую награду, вручаемую на церемонии, — к своему синему мундиру, и Виви громче всех. Но внутри она не ликовала.

Сколько тел скрыто под этой медалью? Скольких жизней это стоило?

Ей не хотелось думать ни о мертвых, ни о том, как они умирали, в тот же момент она болела за своего брата. Когда-то давно Кристиан был ее идеальным героем, и думать о нем плохо было невозможно.

Но сейчас?

Виви прикрыла глаза от солнца и пожалела, что не может полностью спрятать лицо, чтобы никто не заметил ее замешательства. Она хотела гордиться им. Она хотела, чтобы ее восторг был настоящим. Она не хотела смотреть на своего брата сквозь призму, затемненную Герникой или любыми другими городами, которые сравнял с землей легион Кондор. Она не хотела переделывать его как черствого мужчину и рисковать разрушить все свои детские воспоминания. В этом был страх, была боль. Вот почему она все больше избегала его и не жалела, что после Бургоса они виделись лишь урывками. Она хотела верить всему, что он сказал ей там, но она больше не хотела задавать ему вопросов. Она не хотела, чтобы он задавал вопросы ей.

Мне нужны барьеры там, где их раньше никогда не было.

Это тоже было больно.

Раздались еще одни радостные возгласы, когда Кристиан повернулся и помахал рукой восторженной толпе. Другие жены мгновенно окружили Виви, предлагая свежие носовые платки для ее блестящих глаз, улыбаясь тому, насколько "одурманенной" она была своим "слишком дорогим братом". Виви подыгрывала ему, хотя никогда еще не чувствовала себя такой обособленной. Она не хотела иметь ничего общего с этими идеальными тусовщицами, хотя и знала, что ей было бы лучше, если бы она была больше похожа на них.

Герда Борман в юбке из дирндля и с туго заплетенными косами, с яростным антисемитизмом и шестью очень дисциплинированными арийскими детьми. Магда Геббельс, подруга и наперсница Гитлера, была такой же холеной, как и ее муж, пронырой. Даже гламурная жена Геринга, Эмми, которая была полной противоположностью Герде, соответствовала всем требованиям лучше, чем Виви. Она могла бы быть актрисой с гардеробом, почти таким же роскошным, как у ее мужа, и очень влюбленной в собственную красоту, ни одна из которых не была подобающей жене. Но она родила своему мужу ребенка и обожала Гитлера, который считал ее восхитительной, и Ханнес тоже был от нее без ума. И за этими тремя стояли другие женщины, подобные им, сияющие преданностью Партии, играющие свои четко определенные роли жен и матерей так, словно они были рождены для этого. Каждая из них — верная тень своего мужа.

И все они намеренно закрывают глаза на то, что это такое на самом деле. Настолько преданные, что отказываются отличать факт от вымысла. Потому что что еще это за парад, если не еще одна история, еще одна ложь? Еще один император, примеряющий свои новые одежды, и еще одно приглашение молодым людям умереть бессмысленной смертью? Почему они не открывают глаза и не просыпаются?

К сожалению, этот вопрос был таким же бессмысленным, как и смерти, и Виви уже знала ответ. Они уже проснулись; их глаза были широко открыты. Они будут продолжать следовать за фюрером, куда бы он ни попросил их пойти.

Даже несмотря на то, что надвигается большая война, которая может поглотить мужей и сыновей, которым они так слепо преданы.

О второй Великой войне в Мадриде говорили только шепотом, но в Берлине она была у всех на устах. Ханнес был одержим возможностями, которые это могло принести, и ключевой ролью, которую, как ему было обещано, он сыграет в сохранении нейтралитета Испании. Что, как Виви прекрасно понимала, означало держать это в кармане Гитлера. Что касается женщин вокруг нее, они знали, что значит мировая война. У большинства из них были более четкие воспоминания о первой, чем у Виви. И если им удалось стереть с лица земли страдания, которые принесла война, они были окружены лесом знамен, оплакивающих погибших в другом, гораздо более свежем конфликте. Не то чтобы их заботили уроки гражданской войны в Испании. Не тогда, когда на этот раз Германия стояла плечом к плечу с победителем.

Виви долгое время не было в Германии. Она надеялась — глупо, теперь она это понимала, — что прошедшие годы могли предупредить людей о том, насколько опасен Гитлер. Она надеялась, что, возможно, найдет союзника среди жен, кого-то, кто наблюдал бы за происходящим из-за кулис и был бы так же напуган неуклонно растущим насилием, с помощью которого правили нацисты, как и она. Кого-то еще, кто верил в доброту. Которые знали, что ничего хорошего не происходит от того, что их любимые отправляются в бой. Она надеялась, что, возможно, найдутся немцы, готовые изменить курс Германии. Эта надежда очень быстро угасла, когда они ехали из аэропорта в город.

Знамена и униформа Бургоса были бледной имитацией того, что ожидало ее в Берлине. Министерства, казалось, удвоились в размерах с тех пор, как она уехала — флаги, украшавшие их, были скатертями для великана. Улицы, которые когда-то мерцали зеленью лип, были перекрашены в черный и красный цвета. И эта надежда полностью испарилась день спустя, когда Ханнес вывел ее из лимузина в Каринхолл, невероятно баронское поместье Геринга на окраине города. Внутренний круг, собравшийся там на ужин, излишества которого заставили бы рыдать изголодавшихся испанцев, стал еще более ожесточенным за годы ее отсутствия. Они были полностью очарованы мечтами о судьбе мирового лидера и более чем когда-либо были полны решимости сделать Германию "чистой".

Более решительно настроенные сделать его непригодным для жизни ни для кого, кроме себе подобных.

Внезапно на нее снова навернулись слезы. Из-за всех страданий, которые она видела в Испании, из-за всех страданий, которые вот-вот обрушатся на Европу. Из-за того, во что превратилась Германия, которую она когда-то любила. Она попыталась взять себя в руки; она начала извиняться за слезы. В этом не было необходимости. Все понимали, почему она была так тронута.

Эмми была прекрасной женой; Магда прислушивалась к мнению фюрера; Герда была лучшей матерью. Но Виви превзошла их всех в тот день, потому что слезы Виви были самыми патриотичными из всех.

— Может, заключим пари, у кого больше рисунков на короне: у Франко или у нашего горячо любимого хозяина?

Виви пришлось подавить смех, когда Кристиан прошептал ей на ухо, на случай, если Геринг неуклюже подойдет к своему любимому и попросит его поделиться шуткой. Заставлять ее хихикать в неподходящие моменты всегда было одним из любимых увлечений ее брата. Было облегчением обнаружить, что некоторые вещи не изменились. Также было облегчением оказаться за пределами сцены и позволить ему понежиться в центре внимания.

В этом нет смысла — это не соревнование. У Франко только один стиль униформы, но у Геринга их целая радуга. И я уверен, что Эль Каудильо украдет себе восхитительный дворец, но это место? Виви обвела рукой мраморные стены огромного здания Министерства авиации, которое берлинцы окрестили Домом летчиков. 'Это даже более грандиозно, чем его поместье в Каринхолле, и оно было настолько переполнено старыми мастерами и антиквариатом, что граничило с нелепостью. Он установил здесь больше мозаик и канделябров, чем фюрер в рейхстаге. А что касается этих? Она кивнула на огромные бронзовые кругляши, украшающие балконы. ' Похоже, что орда Валькирий вот-вот вскочит и обрушится на наши головы, размахивая щитами. С Эмми во главе, без сомнения, на ней не было ничего, кроме крошечного нагрудника.

Кристиан взглянул на фрау Геринг, чье облегающее и частично прозрачное платье нарушало по меньшей мере полдюжины правил моды Третьего рейха, и ему пришлось подавить фырканье кашлем.

' Я скучал по тебе, сестренка. Я и забыл, что ты можешь быть забавной. По крайней мере, иногда.

Виви улыбнулась ему в ответ на его стандартный полукомплимент. На нем был фрак, а не форма, и она была благодарна ему за это: отсутствие знаков отличия помогало ей видеть в нем своего брата. И приемный зал не был полон баннеров со свастикой, потому что Эмми настояла, чтобы красный цвет гармонировал с ее яркими оранжево-желтыми цветочными композициями, так что было легче притвориться, что это обычная вечеринка, а не вечер празднования Легиона Кондор. Она расправила напряженные плечи — день был тяжелым испытанием, о котором ее уставшему телу нужно было забыть, — и взяла его под руку, устраиваясь поудобнее, как ей нравилось делать в детстве.

— Все, что нам сейчас нужно, — это чтобы мама подошла и сказала мне, чтобы я перестал сутулиться и барахтаться, как щенок, и мы могли бы вернуться на один из тех балов, на которые тебе приходилось приглашать меня в старые добрые времена.

' Те, где она размахивала тобой, как куском отбивной в мясной лавке? Кристиан пожал плечами, когда Виви повернулась к нему, удивленная внезапной резкостью в его голосе. ' Раньше я ненавидел этот аспект. Я знаю, что брак всегда был для тебя главной целью, но ей не обязательно было быть такой меркантильной.

Виви высвободилась из его объятий, взяла два бокала шампанского с проходившего мимо подноса и жестом пригласила его сесть на диван в более тихом уголке.

' Тогда ты никогда не говорил мне ничего подобного, хотя я тоже так к ней относился. И ты никогда не возражал против Ханнеса.

Кристиан сделал большой глоток и посмотрел туда, где Ханнес держался так, словно был намного выше заместителя заместителя посла.

' Потому что результат мог быть намного хуже, чем у него. Пара кандидатов в маминой черной книжечке были вдвое старше тебя; один из них уже пережил двух жен. Я мало что мог сделать, но я не хотел этого для тебя, что было одной из причин, по которой я поощрял его. Я никогда не хотел, чтобы ты была несчастна, Виви, хотя я думаю, что ты такая и есть. Мне жаль, если это все еще так.

Его забота о ее благополучии была неожиданной, учитывая напряженность их предыдущих встреч. Счастливые воспоминания, которые это всколыхнуло, подействовали гораздо сильнее, чем шампанское. У нее так и вертелось на кончике языка сказать: 'Но я не влюблена, или больше не буду. Я влюблена, и меня любят в ответ'. Открыть свое сердце единственному человеку, которому она когда-то доверила бы свою жизнь. Но однажды это укоренилось в ее голове, и стало безопаснее увести разговор подальше от опасных вод ее брака.

' А как же ты, Кристиан? Так много изменилось для нас обоих. Делает ли тебя твоя жизнь счастливой?

Его улыбка снова появилась. Она увидела голубое небо в его глазах, когда он забыл о ней и Ханнесе. Он был похож на того беззаботного мальчишку, который заставил ее хихикать, когда заглядывал через ее кроватку.

Боже, да. Как я могу быть кем-то другим? Я лечу; Я делаю то, что люблю больше всего на свете. А когда я там, наверху, один в своем самолете? Вот где живет счастье, Виви. Это мир, свобода и рай.

Она слишком поздно поняла, что снова привлечь к нему внимание было ошибкой. Что она не сможет так же открыто улыбнуться в ответ. Что она не сможет сказать: 'Это замечательно, я так рада за тебя". Потому что на земле не было покоя, когда летали такие самолеты, как его. Под его небесами не было ничего, кроме ада.

' В чем дело? Что я такого сказал?

Он почувствовал, как она изменилась; он почувствовал, как она напряглась. Виви на мгновение задумалась, сможет ли она скрыть свою реакцию, признавшись в ревности к его свободе, как она когда-то сделала. Он был бы удовлетворен таким ответом. Но Виви вела себя весь день, она вела себя годами, и она чувствовала, как ложь разрастается, как синяки. На ее коже не было места для другого.

— Прости, Кристиан. Это мило, ты и я здесь, вот так. Я скучала по тебе и не хочу тебя расстраивать. Но ты сказал, что полет — это то, где живет счастье, и, возможно, для тебя это правда, но я не уверен, что так и должно быть. Бомбы не падают в рай — они разрушают его. Вот что бомбы сделали с Герникой. Земля там раскололась под натиском; тела разорвало шрапнелью. И вот тут-то я и застреваю, когда ты говоришь о свободе и счастье, и, возможно, ты тоже должен застрять именно там. Можете ли вы действительно отделить радость, которую вы испытываете, от ее последствий?"

Это было сказано. Она тут же пожалела, что этого не было и что ее мысли не собирались в кучу, как на лекции. Она ненавидела тот момент, когда свет исчезал с его лица.

'Боже мой, когда ты успел овладеть высокими моральными устоями? Ты обвиняешь меня в "Гернике"? Ты думаешь, я получил бы удовольствие от такого полета? Он тяжело выдохнул, отчего свечи задрожали. ' Ух ты. Моя собственная сестра ведет себя так, как будто я наслаждаюсь разрушением, нацеливаясь на мирных жителей и убивая их. Это больно, Виви, это действительно больно. Ты действительно веришь, что я могу быть таким чудовищем?

Его слова и возмущение скрутили ее в узел. Нацеливание и пирушку и монстра. Она не знала, как реагировать на эти слова: именно их Эмилио выбрал бы для нападения на него. Но обида Кристиана была настоящей — его лицо было таким же бледным, как пахтовое платье Эмми, — и она должна была загладить свою вину.

Виви вжалась обратно в диван, не осознавая, что сделала это. Она снова стала маленькой. Так же отчаянно нуждалась в одобрении и привязанности Кристиана, как в детстве, когда он был ее единственным надежным источником утешения.

' Нет, конечно, нет. Конечно, нет. Прости. Я не знаю. Может быть, это из-за шампанского. Или это все ужасные вещи, которые были совершены, а теперь, кажется, о них забыли, как будто их вообще никогда не было. Но это не повод винить тебя. Мне не следовало ничего этого говорить.

Она замолчала, поскольку его лицо оставалось неподвижным.

— Что значит "забыли о"? И почему ты говоришь о вине? Перестань, Виви. Пожалуйста, не говори мне, что твоя голова все еще занята гражданской войной, что ты ничему не научилась с 1936 года. Только не говори мне, что ты все еще веришь в пропаганду или в “славу” дела лоялистов?

Это был едва заметный вздрог — она едва сжала губы, — но Кристиан уловил это и застонал.

' О, вот и все. Ты меня совсем не слушал, не так ли? Ты все еще несешь факел в честь дураков с их поднятыми кулаками и их глупыми, бессмысленными песнями. Клянусь, если какой-нибудь идиот-бунтарь вскружил тебе голову...' Он помолчал, тряся головой, как будто эта мысль была слишком отвратительной, чтобы даже думать об этом. ' Приведи свой дом в порядок, Виви. Потому что, если вы сделали что-нибудь настолько глупое, что поставило под угрозу мою репутацию, не говоря уже о репутации вашего мужа, на этот раз я не буду тем, кто примчится вас спасать. Он откинулся на спинку стула и уставился на нее, в то время как Виви продолжала сжиматься. 'Я на верном пути? Я должен был наблюдать за тобой все это время, а не за Ханнесом?"

От наблюдения у нее чуть не остановилось сердце. Она понятия не имела, что он имел в виду.

— Зачем тебе следить за кем-то из нас? Ханнес всегда был предан своей стране.

Она поняла свою ошибку, когда его глаза сузились.

Что может означать, что вы не были. Я надеюсь, что это неправда. Я надеюсь, что вы были очень лояльны к Германии и очень осторожны. Надеюсь, вы не думали, что пребывание в Испании делает вас недосягаемым для рейха. Потому что это не так, и было бы глупо думать иначе. Мы все наблюдаем или за нами наблюдают, Виви — никогда не забывай об этом. Мы все живем по приказу фюрера. Ты ведь не сделал ничего, чтобы подорвать это, не так ли?

Виви покачала головой; она не осмеливалась заговорить. Ее голова была заполнена всеми случаями, когда она делала именно то, в чем обвинял ее Кристиан. Ускользает ночью. Передает информацию. Использует свое содержание для дачи взяток. Там тоже был Эмилио. И ужасный, опустошающий страх, что Кристиан может прочитать каждую ее мысль.

'Посмотрите-ка, вы двое не разлей вода. Что ж, все это очень мило, но мне нужно одолжить вас обоих. Виви, я хочу представить тебя жене посла фон Шторера; Я хочу, чтобы вы стали друзьями. И она тоже отчаянно хочет познакомиться с тобой, Кристиан. Она, конечно, одна из твоих многочисленных поклонниц, но, с другой стороны, кто ею не является?

Был момент, когда воздух застыл. Когда Виви была так поглощена воспоминаниями о Мадриде, что не знала, кто такой Ханнес, когда она не могла разобрать ни слова из того, что он говорил. Именно Кристиан рывком поднял ее на ноги, как будто хотел вернуть ей немного здравого смысла. Именно Кристиан повел их троих туда, где их ждали фон Штореры, и немедленно начал обаятельную атаку, которая привела в восторг и посла, и его супругу.

Ханнес просиял, когда разговор стал более оживленным, чем обычно, в присутствии известного своей строгостью посла. Он наклонился и прошептал Виви.

' Мне совсем не вредит то, что у меня есть знаменитый шурин. У меня такое чувство, что передо мной вот-вот откроются многие двери из-за его связей с Герингом и Франко".

Виви кивнула, хотя едва расслышала его, а затем заставила себя собраться, когда Ханнес поднял брови, удивленный отсутствием у нее энтузиазма.

' Это хорошо, Ханнес, это превосходно. Но знаменит ли он на самом деле, Кристиан? Я никогда не думал о нем в таком ключе раньше, или, может быть, до сегодняшнего дня. Хотя, я полагаю, здесь, в Берлине, он герой.

Она улыбнулась, а Ханнес просиял. Было облегчением слышать, что Ханнес так хорошо отзывается о ее брате, несмотря на ее собственные сомнения на его счет. Если бы часть новообретенной славы Кристиана передалась ей и устранила угрозу от ее брака, это была бы победа, которую она одержала.

Ханнес взял ее за локоть и подвел к послу, сияя, как будто они действительно были счастливой парой. ' Не только в Берлине, глупышка. Он знаменит по всей Германии. Его фотография — та, на которой он изображен на открытке в летной куртке, — по всей видимости, стала предметом коллекционирования. Все, что ему сейчас нужно, — это прозвище, и он станет более знаменитым, чем Красный барон. И для всех нас это все равно что медаль.

Виви посмотрела туда, где стоял Кристиан, возвышаясь над женой посла, которая выглядела так, словно была бы счастлива, если бы он наклонился и поглотил ее.

Должен ли я был наблюдать за тобой все это время?

Это прозвучало как угроза, но он не это имел в виду. Она поняла это в тот момент, когда он поднял глаза, улыбнулся и поприветствовал ее и Ханнеса в заколдованном кругу, который он так быстро создал. Кристиан просто заботился о ее интересах, как делал всегда, и это было то, что он продолжал делать. Хвалил навыки Ханнеса вести переговоры в присутствии посла, называя Виви идеальным образцом жены дипломата.

Ее голова поднялась, плечи опустились; она поддержала разговор и засияла. И позже, когда Ханнес поблагодарил ее за то, что его вечер прошел так успешно, она была рада, что позволила себе вспомнить то, о чем слишком часто заставляли ее забывать прошедшие годы.

Что одно из самых безопасных мест для стояния всегда находилось в центре внимания Кристиана.